Ольгa Радзивилл
Здравствуйте, дорогие наши авторы и активные посетители! Эти слова я произношу с особым удовольствием.
Ну неужели она не понимает, что достала его уже своей ревностью. И что, собственно говоря, он такого сделал? Ну залез он этой рыжей под юбку, но они все туда лезут, когда можно. Это ведь ничего не означает. Мужчины эмоционально не прикипают сразу – должно пройти время. Припадочная какая-то, опять орет, как ненормальная. Я, если бы была на его месте, точно бы ушла, развернулась бы и ушла, точнее ушел бы. Нет, все-таки ушла бы, я ведь не он. А он все терпит, не понимаю почему. Может из-за жилплощади. Хотя тоже мне, нашел за что держаться и из-за чего оставаться.
Мой шеф – достаточно известная в мире личность (не буду называть его имени) весьма своеобразен во всем. То, что он неадекватен и что подстроиться под него с моей природной «гибкостью» очень сложно, не убавляет в нем одной благородной черты – он отчаянный книголюб и это его единственная положительная черта. В нашем кабинете, я его называю «нашим» ввиду того, что его ремонт был на моих хрупких женских плечах и пришлось разбираться что есть шуруповерт, и что стремянка, - есть библиотека полок из сибирской сосны, сделанные на заказ и специально предназначенные для книг. И книги на них растут ежедневно, как будто бы у нас всегда идет дождь. Что-то он везет из дома, уже прочитанное, но в хорошем состоянии. Что-то ему дарят – это или какая-то муть про стратегию развития полинезийской территориальной целостности или коллекционные издания, которые мы, а точнее я расставляем на отдельно отведенные полочки – у изголовья трона, на котором он восседает и раздает поручения. Но большую часть книг он покупает сам. Это его любимое занятие в жизни и я его за это уважаю.
Самое непонятное, что может произойти с человеком и самое яркое и мгновенное выбивания земли из-под его ног может спровоцировать обычная сплетня, испускаемая научным работником и членом Профсоюза государственного учреждения Ядовитовой Марией Ивановной (Мариванной). Фамилия Мариванны вполне отражает сущность ее характера, особенно то лицемерие и ехидство, с которым она здоровается и искренне каждый раз интересуется как дела у мимо проходящих хорошеньких женщин. Сама по себе Мариванна зла, как собака пит-бультерьер в дни, когда ее силой сажают на голод перед участием в конкурсе кинологов. Мариванна вообще довольна своей жизнью, так как имеет многое, что может обеспечить нормальную и интересную жизнь замужней даме за пятьдесят.
«Здравствуй, Дедушка Мороз! Пишет тебе Саша Пряников, ученик второго «А» класса. У меня всё хорошо! Учусь на «пятёрки», правда, не всегда. Хожу в секцию фехтования, пою в хоре, помогаю маме, уважаю интересы своей старшей сестры Лизки и стараюсь не расстраивать бабушку. Каждый вечер дома после ужина делаю уроки, потом смотрю телевизор и ложусь спать.
Слушай, что я тебе скажу: был у меня один, Петром звали. Познакомились с ним в школе, на дискотеке. Кличка у него тогда была – Пенсл (карандаш в переводе с английского), но я его воспринимала как блондина, красив был до одури – вся школа за ним бегала, стерегли, как нанайцев, письма писали, ну ты знаешь.
Многие знакомые относили его к разряду коллекционеров, считающих своим долгом год за годом приумножать виртуальный список разбитых женских сердец. Но это было несправедливо.
Дорогой Феликс!
Если ты сейчас читаешь эту записку, а меня рядом нет - значит, меня не пропустили. Если же я легкомысленно и радостно кружусь в танце посреди огромного зала и вместе с твоими гостями праздную твой день рождения - значит, ты меня всё-таки любишь, несмотря на то, что я единственная из окружающих тебя сегодня женщин явилась в ресторан в брюках, а не в вечернем платье, как предписывалось. Сейчас я тебе всё объясню.
Двенадцать. Открывай свои баночки-коробочки, ешь бутерброд, жуй своё яблоко. Заводи машину, поезжай к морю, всего-то пять минут от твоей конторы, а воздух! Пошляешься по берегу, давай-давай, положено тебе час на обед – иди, разомни коленки, они ещё кому-нибудь пригодятся. Гуляй, милый, гуляй, любовь моя, гуляй без меня.
Солнце – апрельское, совсем юное, глупое да толком не разогревшееся – для тебя одного старается, зайчиков своих рыжих с неба пускает; ветер – мелкий весенний пакостник – за воротник норовит прошмыгнуть, а ты идёшь себе, не обращая внимания на природные шалости, по проторенной сто лет назад дорожке – к морю, к морю.
Радио голосом "Эха" доверительно сообщает: "Детскому миру" - 50. Поздравляю, - продолжая крутить баранку, лениво думаю я. Лениво думаю... лениво... Стоп. Ошибка, вздор, неправда: мы не можем быть его ровесниками!
- А эпиграф к счастью обязательно?
- Желательно.
(из кинофильма "Доживём до понедельника")
Когда Алёна Юрьевна была маленькой, она больше всего на свете любила субботу с воскресеньем, а меньше всего – сливочное масло.
Он не мог её помнить. В тот год, когда он закончил школу, она, в накрахмаленном фартуке и с белыми бантиками в коротких косичках, встречала своё второе Первое сентября.
- А последний звонок ты тоже не помнишь? – спрашивает Сашка, не дожидаясь ответа, закрывает глаза и видит себя, смешную и тонконогую, с колокольчиком в руке и с сияющими глазами, сидящую на плечах своей тайной мечты всех последующих лет – Сёмки Сташевского, красавца десятиклассника 124 московской школы, что на Малой Бронной.
Аркадий Яковлевич сидел в кресле и читал письмо от дочери с пересказом статьи из заграничного журнала. Американские ученые, супруги Уолтер, разработали любопытную теорию зависимости поведения человека от того, как он причесывается, точнее, от того, где расположен пробор. Если волосы зачесаны так, что пробор слева, это возбуждает функции левого полушария головного мозга.
Студенческая жизнь известно какая. Хиханьки да хаханьки, гуляния да провожания, а потом ударный труд в поте лица. Но в промежутках почему-то очень хотелось есть. А стипендии хватало ровно на неделю. Вот и ходили мы с ребятами по ночам разгружать вагоны с углем. Отсыпались на лекциях. "Угольные" деньги исчезали с трагической быстротой.
Глеб никогда не делал регулярных и фрагментарных записей собственных мыслей и поступков с указанием дат. Но если бы он вёл дневник, то обязательно отметил события, которые поразили его в истекшем году. Он не стал бы упоминать о финансовом кризисе, о глобальном потеплении, о землетрясении в Чили, о выборах в Украине.
Вавилонская башня
Озябшая гостиница.
Закат из неба выльется.
В твоих глазах – латиница.
В моих глазах – кириллица.
И мы такие схожие,
Но всё же есть различие:
Коварное, ничтожное –
Оно,
Разноязычие…
Бездорожье
Мой друг меня не слышит.
Закрывшись в скорлупе своей
Он ждет той птицы,
Что клювом будет его, орех, долбить...
***
Из жерла трубки — клубами клубы,
Сегодня я — паровоз,
И кольца дыма — мои рабы —
Бегут свой обычный кросс.
Боев не будет. Хватит. Устал.
Смело зовите рать.
А то, что когда-то не понимал,
Мне и теперь не понять.
Подмоет корни вкрадчивая речь
Так, словно ты – глагол или наречие.
И потеряешь право человечье
От этой некончающейся речи...
Бессмертная плоть
Жизнь – скоротечная чахотка,
Как все болезни, - в смерть уйдёт,
И смерти чёткая чечётка,
Свой стук костлявый отобьёт!
Она – как старая стукачка,
Следит – с рождения- за мной,
Но жизни –белая горячка-
Вступает с ней в смертельный бой!
* * *
Я помню, был СССР,
в который так хотелось верить!
Гигантский угольный карьер,
который так хотелось мерить.
Я помню марево Читы,
двух облупившихся горнистов,
и в черной церкви декабристов
на Книге записей цветы.
***
Свет янтарных свечей
В малахитовой хвое,
Кровь рубиновых звёзд.
Блеск зеркальных шаров
И с шампанским хрусталь.
За столом сидят двое
почему-то без слов.
Мой крепкий дом,
Надежный дом,
Мой домик карточный
Стоял незыблемо, а рухнул в миг один.
У постели, а как на паперти
У постели, а как на паперти
Я у Бога всю ночь прошу,
Чтобы стер он тебя из памяти,
Чтоб не поздно – пока дышу.
Я устала тебя перемалывать.
Ты в меня словно врос иглой:
Улыбнусь, а душа-то алая,
Но моя непрозрачна плоть.
холст/масло 60см x 60см 2002 г.
холст/масло 40см x 30см 2009 г.
картон/масло 25см x 25см 2009 г.
холст/масло 110см x 140см 2009 г.
бумага/древесный уголь 60см x 65см 2003 г.
холст/масло 75см x 120см 2010 г