Двенадцать. Открывай свои баночки-коробочки, ешь бутерброд, жуй своё яблоко. Заводи машину, поезжай к морю, всего-то пять минут от твоей конторы, а воздух! Пошляешься по берегу, давай-давай, положено тебе час на обед – иди, разомни коленки, они ещё кому-нибудь пригодятся. Гуляй, милый, гуляй, любовь моя, гуляй без меня. 

    Солнце – апрельское, совсем юное, глупое да толком не разогревшееся – для тебя одного старается, зайчиков своих рыжих с неба пускает; ветер – мелкий весенний пакостник – за воротник норовит прошмыгнуть, а ты идёшь себе, не обращая внимания на природные шалости, по проторенной сто лет назад дорожке – к морю, к морю.

    Вот он, камень-валун, продрог за зиму, не садись на него, не надо. Да и согрейся он на солнышке – какая разница, если ты гуляешь там один-одинёшенек, у нашего с тобой моря.

    И не валяешься ты на голом и безлюдном пляже – апрель ведь, господи, апрель! кому нужен пляж в начале апреля! – и нет у тебя толстого ярко-зелёного пледа в багажнике. И никто к тебе нахально под бочок не приваливается, словно дружок закадычный, и не вскакивает внезапно, чтобы в который раз открыть тебе великую тайну про твой невиданный, неслыханный, немыслимый талант. И, едва завидя тень сомнения в твоих смеющихся глазах, не принимается читать в качестве доказательства твои же собственные стихи – да так, что остаётся лишь развести руками и поверить. 

    И никто не пристраивается по-хозяйски к тебе на колени, и не хватает тебя ежеминутно за руки – от избытка радости, и не разглаживает прохладной ладошкой морщинки на лбу, и не смотрит на тебя счастливыми влюблёнными глазами, и не рисует тонкими пальцами линию твоего подбородка, дивясь его мужскому совершенству. 

    И не хохочешь ты, как мальчишка, без всякого видимого повода, и не перебрасываешься ни с кем двоим лишь понятными фразами, и не подглядываешь тайком за упрямой минутной стрелкой, проклиная в душе швейцарских часовщиков за их педантичность и добросовестность. И не целуешь ты никого в разгорячённые ветром, чтением и твоей близостью губы, и не перестаёшь ты что-либо соображать, укрывая собой (от ветра, от ветра) податливое упругое тело, и не удивляешься вспышками разума бесстыдной ответной настойчивости. И не теряешь ты наконец сознание на этом диком песчаном пляже с единственным обитаемым изумрудным островком, которого у тебя больше нет.