***

Из жерла трубки — клубами клубы,
Сегодня я — паровоз,
И кольца дыма — мои рабы —
Бегут свой обычный кросс.

Боев не будет. Хватит. Устал.
Смело зовите рать.
А то, что когда-то не понимал,
Мне и теперь не понять.

Метанья — мелки, гордыня — грех,
Смиренье — стебель ослов.
И руки цепки у вас у всех,
Но я пьянею от слов.

Прекрасна водка, и ночь тиха,
И Грин, собака, был прав;
Я тоже когда-то тихо вздыхал,
Гитару нежно обняв,

Но все. Вам песен? Их нет. Уймись.
Ляг на колени. Спи.
Спасибо, налито. Кто за жизнь?
Кто тут еще не пил?

Здорово, разум, хай, старина, —
Ты, как всегда, не зря
Тихо всплываешь ко мне со дна
Третьего пузыря.

И ты проснулась? Сладок улов...
Я и с улыбкой груб.
Да, улыбаюсь — но это от слов.
Я не пьянею от губ.

***

Ни моего, ни твоего решенья
Не отменяет это «не хочу»;
Я слишком много посвятил мечу,
Чтоб не уметь любить на пораженье.

Ни способа признать, что ты права,
Мне не дано, ни выдержки воловьей;
Я слишком много посвятил словам,
Чтоб не уметь назвать любовь любовью.

Ты думаешь, со мною можно петь
И вечерами зажигать лампаду?
Я слишком много посвятил себе,
Чтоб не уметь держать себя за падлу.

Я буду гнать пинками миражи,
А водку пить с тобой, и не на вынос.
Я так недавно научился жить,
Что больше не хочу любить на вырост.

***

Мы — детища сапог и сапогов,
Невыверенной, бросовой удачи.
Уходит поколение врагов,
Которое могло хоть что-то значить.

Хоть волосы с отчаянья порви;
Горячая слеза висит на усе.
Последний, самый трезвый визави —
Он тоже наш, но попросту не в курсе.

И вот уже который недолет
Взрывает снег — а все, казалось, сердце,
И драйвер, несмотря на гололед,
Услужливо распахивает дверцу.

И выдержать нашествие пурги
Ни я, ни Спас давно уже не в силах,
А молодые, сильные враги
Который день бухают на могилах...

***

...А утренний цинизм вскрывает нам
глаза,
Объятия легки, и кофе греет душу,
И слишком легких губ шальная стрекоза
Садится на гортань, ласкается и душит.
На полчаса вперед спешат твои часы,
И есть пяток минут дойти до остановки.
Пяток простых вещей...
Куда там Лао-Цзы
До этой простоты предмета
обстановки...

Пустота

Отнятую руку, как известно,
Чувствует до смерти инвалид;
И в моей душе пустое место
Также кровоточит и болит.
Трещина, разрыв, пустая руна,
Путь от «не хочу» до не могу.
Пустота. Окно среди тайфуна,
Гонящего эту вот пургу.
Мне опять при всем честном народе
Каяться и очи возводить:
Этот мир — опаснейший наркотик, —
И какая ломка впереди!
Погибали, поднимая дозы,
Но понять, наверное, смогли —
Только слезы, только кровь и слезы
Выкристаллизуют соль земли.
Так пиши, сгибаясь от маразма,
И соси проклятый «беломор»,
Пустотой, зашедшею за разум,
Чувствуя заточенный топор.
Напиши не ярче, не сильнее,
И не так, чтоб сопли по усам,
Напиши не проще, не сложнее,
А немного ближе к небесам.
И маши руками, разгоняя
Кровь, и осушая на лету
Каждую слезу, и понимая, —
Что опять не смог про пустоту.

Вермеер

Как здорово дойти — допиться ль? —
до итога,
Когда на полотне любого образца
Я снова вижу тень потрепанного Бога,
Что на мое плечо с улыбкой оперся.

Де Гильотена тень, Бойкота или Линча
Помянут знатоки, но я шепчу во снах,
Что мастер не солгал, и женщины
да Винчи
И Бога, и меня видали в зеркалах.

Красавец Рафаэль, не жалуя обновку,
Шлифует мастихин о новенький колет;
Взор полон до краев, но глянь —
за лессировкой
Видны Его следы, и я иду вослед.

Игрушечный Икар в игрушечные волны
Стремится головой; а Брейгель, ренегат,
Ушел, чтоб не видать, как свято
и упорно
Мы с Богом топчем снег в четыре
сапога.

Кляня себя в душе за тот еще характер,
С винтовкой на плече, в кресте оконных
рам
Шагает в никуда уайетовский скваттер;
И я ушел за ним, а Бог и ныне там.

Я в тысяче холстов сжимал его десницу,
Закинув на плечо последний ветер дня...
И лишь на полотне вестфальской
кружевницы
Вермеер не нашел ни Бога, ни меня...

Пентаграмма о ливне и дожде

...Дождь не считает себя несчастьем –
Просто подарком считает славным.
Нож, разделяющий на две части,
Любит и ту и другую равно.

Пишущий – пишет, искатель – ищет,
Пьющий – в мускате находит пруху.
Ливнем сечешь ли, блестишь ножищем –
Просто люби то, на что ты рухнул.

Бей кулаком, но не будь протезом;
(Пал, положивши на ливень, шает).
Нож, сомневающийся что резать,
Режет того, кто его сжимает.

Встань, исчерпавши в себе усталость,
Не обернись под напевы гимна –
Только любовь, словно страх и старость,
Все не рискует быть не взаимной.

Значит, ты небо собой достал, и,
Всласть фибриллируя битой мошкой,
Сердце, нанизанное на жало,
Тоже однажды полюбит нож твой…

***

...Наверное, ночь покрывает наш грех –
Грешно не грешить в тишине.
Как хрупко скорлупка скрывает орех –
Так ты исчезаешь во мне.

Как тихо уходят, сжигая мосты,
По режущей ноги судьбе,
Как в память и пыль исчезают цветы –
Так я исчезаю в тебе.

Сквозь крыл веера проступает хитон –
Плетенка в манере Дали –
Бессмертная Страсть и Крылатый Дракон
Друг в друга упали с земли…

***

Арсению Ли

Мирок из бреда: неба круглый стол,
И плавленое солнце на подложке,
И клетка на щеколде, в ней – щегол.
И сторожат свободу когти кошки.

Уж слишком, сволота, красиво пел,
И потому – достоин заточенья.
А кошка… У нее другой удел –
Не дать смолчать от гордости и лени.

Ты пой, дружок – от страха, от тоски,
О счастье, о реальности нерезкой,
О том, что, видно, будешь на куски
Нарезан счетверенной птицерезкой.

И получай от жизни тумака!
Не отвечай; вступивший в бой – не воин.
Достоин будь и клетки, и замка,
И кошки будь, пожалуйста, достоин.

Плевать, не про меня высокий слог;
Любой певец однажды смерть разбудит,
Но я тебя люблю, и любит Бог,
Ведь если бьет, так значит – точно любит.

За наших женщин звездные глаза,
Твои стихи, баррэ в моем аккорде,
За что, черт побери, не зная сам!..

…А ты, щегол – молись своей щеколде…

***

…Мы – лакомая цель для ангельской винтовки,
Раз вечер безнадежно неживой.
Красиво, как дельфин, ныряет к остановке
Троллейбус, - но не твой, не твой, не твой…
А твой застыл вдали, захлопнут, словно книга,
Усилием ладоней и ресниц, -
Он просто запрещен на те четыре мига,
В которые зрачки пересеклись.

Но после он придет, рогатый и конкретный…
Уедешь, - ну, а мир и пуст, и цел…
Лишь ангел в вышине, планируя, как бэтмэн,
Все ловит нас в оптический прицел.

Дамоклов дождь

Коль смыкается перед глазами
Диафрагма родного лица –
Все трудней уходить от касаний,
Если ты не сенсей, а сюцай.
Если емкость привычная снова
Переполнена заподлицо,
Словно самое емкое слово
Самым крепким залито словцом.
Ежевика, жердела, черешня –
Раньше снились, а ныне привык.
Знать, кого-то обидел мой грешный
И не вырванный к месту язык!
Видно, снова на сон на грядущий
Выходить без ножа, как борец,
В буреломные райские кущи, –
Шелковица, терновка, чабрец
И кизил. В многоточие ливней
Не отпущен, как грех, как никто;
Как никто понимая, что ныне
Разливающий щелкает ртом.
Уходящим не будет приюта –
Лишь сует маета, что ни день.
Да пронзающий холод под утро,
Ветровая зеленая тень…
…Щекот звуков за пазухой деки,
Пачка дыма – взапраздничный кошт.

Да стальные сизифовы веки,
И дамоклов отточенный дождь…

Очарованный охранник

…У снегов – иная память, нежели у тех, кто топчет,
Словно пулями прострочит первоснежье башмаком.
Если снег однажды встанет – развернется, как захочет,
И не вовремя, и ночью, позапрошлым ноябрем,

И окружит, ляжет. Звезды не видны в окно лицея,
И, в полете крыши брея, не мелькнет парад планет.
В этот час, конечно, поздний, сторож спит у батареи,
Как она горяч, и греет сон о сон, не зная бед.

Но, раздвинув толщу шторы, молодой глядел охранник –
Камуфляж, дубинка, ватник, без особых, - ну, так вот,
Он глядел на снег, и скоро память снега, точно валик
Раскатав, согнув в рогалик, прошептала: «все пройдет».

Где-то хрустнуло, разбилось – наплевать, никто не слышал,
Не видал, как вместо крыши расцветала темнота…
Потому, что так случилось, потому, что тихо вышел
Смысл, как воздух тех, кто дышит, донеся стакан до рта.

Обломись! Ушел титаник – как мотив ушел во фразу,
Размываясь на алмазы океанскою волной.
Очарованный охранник из обреза бьет заразу,
Как-то весело и сразу попадая в головной…

Одинокое дерево
( речитатив к пятому комплексу Бай-Нао )

Одинокое дерево прочно стоит на земле,
Вольно раскинуло ветви, ловя пустоту.
Сухие корни переплелись,
Живые – пьют из глубин.
Не ветер качает его,
А оно рождает поток.
Осколки неба и ласточки –
Больше ничто
Не движется, не звучит.
На той стороне земли рухнет скала –
Здесь шевельнется листок, когда
Одинокое дерево спит…

***

...Это просто морозы время дробят,
Это слово – враг языка,
Я уже двое суток не видел тебя –
Мир кончается, как строка,

Затяжным многоточьем, ни да, ни нет,
Не на вырост, а на убой...
Только очередь стреляных сигарет
Не длиннее ночи с тобой...