* * *

Я помню, был СССР,
в который так хотелось верить!
Гигантский угольный карьер,
который так хотелось мерить.

Я помню марево Читы,
двух облупившихся горнистов,
и в черной церкви декабристов
на Книге записей цветы.

Гори, звезда моя, гори!
Целебный дух полезен комлю.
... Я помню баню в Нерюнгри
и комсомолок этих помню —
неизгладимых, как доска
в пустых акрилах Кабакова.
Они меня издалека
простят, такого и сякого.

Алмазный,
хоть неси в Торгсин,
свет, процарапавший березы…
Рыдали в тундре тепловозы,
шумел камыш и дул хамсин.
И над полотнищем заката,
не отличимым от зари —
чернильных туч дактилокарта.

Да, было дело в Нерюнгри!

Песня Гоголя

…Ворошить золотую золу,
угольком алфавита шурша.
Кто сказал, что к пустому столу
в гости мёртвая едет душа?

Я сегодня — Гарун-аль-Рашид,
гоголь-Моголь и гоголь-Герой.
Ворошить, ворошить, ворошить!
Кочергой, кочергой, кочергой…

Декабристка

Моей однофамилице, расстрелянной 10 декабря 1937 г.

Столько снегу в Тесницком лесу намело,
чуть заметна, угадывается тропа.
«Александра Евлогиевна Мелодьева… »,
ей — нараспев строфа.

Ах, гусарские ментики, голубой доломан!
Взять бы в руки гитару, да что-то немеет рука.
Был бы жив Сладкопевец (по-гречески - мелод) Роман,*
он бы все переделал и начал писать с кондака.

«Дева днесь родилась в Тульской области, город Белёв,
изумрудную воду несёт подо льдом Ока…»
Столько снегу в Тесницком лесу в том году намело.
Третий вечер знобит слегка.
____________________________________________
* Византийский гимнограф, автор кондака «Дева днесь».

2002

С Новым годом, циферблат забот земных!
Кругозор не дальше поворота.
Цепи брейгелевских дней, как взвод немых,
засосало чертово болото!

Что поэзия?.. Наркотик. Сны да вымыслы.
Танцовщицей по паркетам Адриатики
прокружила жизнь. Ну вот и дети выросли
в подозрительных объятьях демократии.

Неужели никогда она не кончится —
несусветная, необъяснимая тоска
по минувшему, как вражеские полчища
наступающая после сорока.

"Ни вернуться, ни остаться не получится!" -
просвистели паровые, на Ванкувере,
ходики. — Да стоит ли так мучаться,
волноваться, думать: "Докукуем ли?"

Со стены снимаю, вроде шляпы, я
черный диск… Им сердце успокоится.
По пластинке, старой и обшарпанной,
пробежит мелодия — и скроется.

Два перевода (из Томаса Пиркля) *

1. Кустарники, камни, деревья ...

Вечер, дождь. И две вороны
поднялись с берез,
пропиливая насквозь
сырую весеннюю морось.
Возьмем календарь…
третий месяц вспупил в права.
Надо снова учиться слышать
в темноте, как растет трава.
До чего я люблю эти толстые
узловатые корневища
ежевики, где камни россыпью,
словно волны, блестят,
где корявые тумблеры веток,
и стеклянные капли висят
на еще не оттаявших почках.
Вода ведь затем и пришла,
чтобы все оживить —
и уже размесила грязь,
до того холоднющую, что рука
прикоснуться боится и ждет, пока
завороженно смотрит на водный холм
март открытым от удивленья ртом.
__________________

* Поэт, филолог. Живет в Калифорнии.

2. Пень

Нам хочется думать весною,
что он расцветет,
вздыбив свое огромное, в трещинах, сердце
к пыльце, семенам, к насекомым —
алчный до птиц и резной каллиграфии листьев.

Или же вдруг пальнет всеми своими отростками,
распространится по вечернему небу,
протянется в неторопливое желтое свечение
апрельского воздуха.

Но нет! Вот оно, царство пня:
запястье, вколоченное в почву,
раскромсанное дождем.
Холодное, как щербатый гонг,
царство пня твоего преткновения
перед снегом.

Родительский романс

Софье

Смешно бежать судьбе наперерез
Иль догонять ее на полустанках.
Оркестр уже играет по... лонез,
И впереди — катание на санках.

А у тебя сошлись на дне рождения
Йом Кипур сегодня и Покров.
Будь счастлива, но сделай одолжение:
Читай стихи, не слушай дураков.

Есть две страны...
Пусть их судьба хранит.
Бог даст и свяжут кони вороные
Над миром золотой Давидов щит
И полотняный омофор Марии.

Совместный праздник снега и невест,
Дороги в белых яблоках метели...
Снежинка, могендовид или крест —
Как жаль, что мы все это проглядели.

Узор по камню мельничного жернова
Размолотых пшеничных мотыльков...
За твой американский день рождения,
Где Йом Кипур пришелся на Покров.

Променад

Вот они гуляют по тропинкам парка:
экс-поэт и женщина,
любящая свет.
Все-то ему холодно, ей все время жарко.
Оба сумасшедшие — вот и весь секрет.

Сватают друг другу они, пара идиотов,
над холмами вставшую
полную луну.
Кажется, Господь, незрим во вспышках самолетов,
крутит в небе спелую, в подпалинах, хурму.

Никому от этого ни холодно, ни жарко;
кипарис повел плечом,
бархатный валет.
Бродят поздним вечером по тропинкам парка
маленькая женщина и большой поэт.

Мост Golden Gate

Мосту минорно
в горсти тумана,
средь океана
он сам — корабль.
Высокомерна
его нирвана,
ветвей пролета
красна кора.

Под неумолчный
призывный говор
набитых рыбой
морских слонов
он огибает
пустынный город,
косясь на грядки
цветных домов.

Воздушным змеем
у темных спален,
чуть ухмыляясь
карминным ртом —
стоит смущенно,
как Вуди Аллен,
интеллигентом
или шутом.

И мимо центра,
где копит блестки
гранит фонтанов
у входа в рай —
кирпичной пылью
на перекрестки
слетает с неба
диагональ.

* * *

Кромкой пены за кормою белый клевер
разбегается по мелким островкам.
Держит лодка, стрелкой компаса, на север,
к неизведанным, по счастью, Соловкам.

Горизонт качающийся — дымчат,
одинокий вымпел костерка...
Если в жизни нас хоть что-нибудь колышет,
в том числе — и меланхолия стиха.

* * *

Я уехал, а вы остались
жить на этом пропахшем серой
континенте… Труба, как палец.
Цапля белая цапле серой
говорила… Но вы остались.
В допотопном и чёрно-белом
телевизоре я — китаец,
«социняющий» между делом.

Воспоём овощные склепы!
Воспомянем, чему нас учит
философия лунной репы
на общественном поле тучи.

В допотопном и чёрно-белом
гневно взбрыкивая ногами —
скачет Бэмби… Но гамме, гамме
партитура велит прерваться...
В дело вмешивается Акела.
Волки пьют и течёт текила,
как вода: две бутылки кило.

Барс тумана на горном гребне.

Художник

Холодные белые куклы —
Плывут над землёй облака.
Под вывеской "Овощи-фрукты"
Художник достиг потолка,

И смотрит он, кисти роняя,
Как музыка в небо идёт,
По чёрному морю рояля
Серебряным парусом нот.

Он так одинок на пленере,
А сбоку, и рядом, и за —
Ночные бесшумные звери
Таращат большие глаза.

И сколько верёвочке виться,
Не знают ни кот, ни лемур.
И так восхитительно снится
Заснеженный Витебск ему!

* * *

В стране, где подают коньяк со льдом,
поэт воспринимается с трудом.

Вот он гуляет в парке над прудом,
рубя, как полагается, ребром
ладони воздух…
Чёрным серебром
идет строка, подёрнутая льдом,
как приставная лестница. Чердак,
лимон Луны, три звёздочки…
Чудак.

Молога

«Море* получилось мелким, с нелепой конфигурацией
и злым характером (часто штормит)»
«....Под воду ушла вся его историческая часть.»
Из газеты «Рыбинская правда»

Ой вы, стежки-дорожки, да в лесах упыри.
На рысях князь моложский отъезжает к Твери,
Ободрав напоследок милый сердцу удел...

Получилось, мой предок словно в воду глядел.

Вьется краем дорога;
не видать берегов.
Насылает Молога сто плавучих гробов.

В избах рыбы, как плошки,
на лугах пустыри.
Не малина в лукошке — по воде пузыри.

И лежит, как поленья, по кладбищам родня:
тридцать три поколения, вдалеке от меня,
у села Переборы —
и глядит, гниловат,
на бетонные створы
миллион киловатт.

______________________
* Рыбинское

* * *

Я не писал стихов пять лет подряд —
и вот пришли, приехали, приплыли.
Родная речь! Что значит «или-или»
пред словосочетаньем «вахтпарад»?

В разлуке нет высокого значенья,
потусторонний мир не позабыть.
На термине «В порядке исключенья»
свихнулся Гамлет: быть или не быть?

Над Сан-Франциско тучи-мериносы…
стою, к российским темам охладев,
искусством положительных эмоций,
как проститутка телом, овладев.

* * *

Осенней грусти беспредметной
Плевать, что мы совсем не пара.
Пестрит березовой монетой
Печальный камень тротуара.
Пропущенный сквозь мясорубку,
Холодными жгутами — дождь.
Позвольте предложить Вам руку,
Мадам, садящаяся в «додж»!

Мадам! Ни рожек и ни ножек
Не остается в этой хляби —
Позвольте Вам сказать как другу,
Хотя рифмуется с «как бабе».

Прощай, зеленый призрак лета!
В разводах серого муара
Течет асфальтовая лента,
Оттянутая для удара.

Пространство времени коварно,
Мадам! Колоннами попарно
Бегут машины по шоссе,
Крупитчаты, как соль на ране,
От нас, а может быть, за нами —
Как телефоны с номерами,
Как белки в колесе.

***

«Иных уж нет, а те далече…»
Италия.
Плывут корабликами свечи
у алтаря.

Ложится звездами фарватер
на черный плат,
Silentium… Спит Богоматерь
у Царских врат.

Блестит колечко золотое
с ее руки.
...Минута полного покоя
за все стихи.

А завтра снова будет Вена
плести свой вальс,
И что — Верона? что — Равенна
для этих глаз?

Там

Там на неведомых дорожках
следы невиданных зверей…
Туда свезут меня на дрожках,
жизнь станет лучше, веселей!

Крутые воды камень точат,
братва стреляет из ружья.
В лесах прозаики хлопочут,
Татищев мочит Соловья.
Младые девы косят левы,
сквозь розенбаумовский китч
звучат чеченские напевы.
Два депутата входят в клинч.

Иллюзии необратимы:
покуда вертится земля —
как о Швейцарии кретины,
Бог весть о чем тоскую я.

* * *

Ну, весна. Красавица... Подумаешь,
эка невидаль!
Но однажды утром — белый вьюнош —
за окном распустится миндаль.

Черт ли с ними, пусть кичатся пригороды,
на продажу выставив дома.
Англосаксов голоса; попробуй, выговори
всей утробой: "This is right" - сойдешь с ума!

Изгороди рекрутами стрижеными
встали, ощетинившись, в каре. —
А у нас вертинский во дворе
тополь, — и миндаль, и иже с ними.