По картине Питера Брейгеля старшего «Пасмурный день»

 

Слышу скулеж собачий, петуший крик,

где-то скрипит телега неторопливо.

Темен осенний полдень, как сей мужик,

что обрезает ветки корявой ивы.

 

Лишь белеют: рубаха его жены,

собирающей рядом сырые прутья,

да гуляки подвыпившего штаны,

да стена, выступающая из мути.

 

Задремала душа и устала плоть.

На ночлег мне проситься покуда рано,

чтобы слышать потом хозяйское: «Борова заколоть

надо бы к Покровам, вставить вторые рамы…».

 

Словно воловья шея, воздух складчат, тяжел…

Спит пространство – в утробе его, мерцая,

лишь листва ворочается, усыпая дол,

и вода дрожит дождевая.

 

 

****

 

«…ни сверчок утешенья.

Ни камни сухие журчанья воды»

Томас Элиот

 

Чем жить нам с тобою, подруга-душа,

зимою, где нету для нас ни шиша

в заначке судьбы косоротой?

Здесь нежности флейта вморожена в лед

и жесткое небо над нами плывет

хозяйской дерюгой потертой.

 

И верность неясная персти земной,

пучку базилика да склянке пустой,

блеснувшей в руинах амбарных,

сверчком утешения нам не споет…

И только поэзии сумрачный мед

горит на губах благодарных.

 

 

Перед снегом

 

1.

Тепло и свет –

всё то, что нужно мне,

найду у печки хилой во дворе,

где в щель навеса забралась звезда

и булькает для борова бурда.

 

Трещит лоза сухая… По холмам

идет зима огромная к домам.

Тем крепче дух от печки крупяной

и слаще мой нечаянный покой.

 

2.

Щеколда где-то щёлкнула… Впотьмах

идет зима в мужицких сапогах,

неся тоску в подоле и метель.

И тем теплей в дому ночном постель.

А утром сын обрадует меня:

«Во сне в снегу поймал я снегиря!».

 

3

Растет пространство с четырёх сторон,

и если жизнь – по сути, только сон,

то он к зиме просторней и светлей.

Ну, что ж, набью орехов покрупней,

дверною скрипну в тишине петлёй:

высокий снег стоит передо мной.

 

 

По картине Христофора Паудисса «Натюрморт»

 

Здесь смерти нет – у глиняной стены,

чья суть светла, а сны – шероховаты.

Здесь пахнет хлебом, черносливом, мятой

и пряностью неведомой страны.

 

На лавку сесть, душою ощутить

надежный свет, доселе неизвестный.

Вот лук и склянка с влагою чудесной,

подвешены за скрученную нить.

 

И луковку сухую шелуша

надежды малой,

вдруг услышать – кочет

орет снаружи… Но уже не хочет

идти во мглу рассветную душа.

 

 

****

 

К сорока у Бога просишь спокойных снов –

неба мягкого, словно проселка пыль,

яблока в палых листьях, неспешных слов,

пустоши, где сияет сухой ковыль.

 

Осень сулит покой, а его все нет

ни во снах, ни, тем более, наяву.

У окошка голого – табурет,

над окошком – ангел дудит в трубу,

 

из бумаги вырезанный да за нить

к потолку подвешенный век назад.

Господи, как темно мне порою жить,

словно перешел я небесный сад

 

и по мглистой пашне теперь бреду.

И ни снега здесь, ни свечи одной.

И надежда вся, что пройдешь версту –

перелесок светится золотой.

 

 

****

 

Смерть, как мальчика,

возьмет за подбородок.

«Снегирёк… щегленок… зимородок… -

скажет нежно, заглянув в глаза.

- Ну, пошли со мною, егоза».

 

И меня поднимет за подмышки,

и глядишь: я маленький – в пальтишке

с латкою на стертом рукаве,

с петушком на палочке, с дудою,

с глиняной свистулькой расписною,

с мыльными шарами в голове.

 

А вокруг – безлюдно и беззвездно…

Только пустошь, где репейник мерзлый.

Только вой собачий вдалеке.

Только ветер дует предрассветный.

И к щеке я прижимаюсь смертной,

словно к зимней маминой щеке.

 

 

 

***

 

И только нежность проскользнет сюда,

где в козьей лунке знобкая вода

вдруг вспыхнула под облаком закатным,

где верещит отчаянно сверчок,

и змейкой вьется темный холодок

лишь в пальцах листик помусолишь мятный.

 

И ты стоишь, оставив за спиной

всю жизнь свою, весь бедный опыт свой,

и будит поля голого безбрежность

не тусклый страх, не долгую тоску –

к багряной лунке, к мятному листку

последнюю пронзительную нежность.

 

 

 

***

 

Память – словно старуха, выжившая из ума,

или развеет прахом, или снесет в чулан

все, что считал я главным…Заштопанная сума,

в бледный цветочек узел, оттянутый вниз карман

 

сохранят лишь безделицу: колесико от часов,

коготь птичий, железку с пружиной в ней,

маковую головку, ржавый дверной засов,

сморщенный терна плод, рассыпавшийся репей.

 

Гаснут беда и нежность…Стынет любви ожог…

Но во мне проступают, будто из-под воды,

крошечный вызов смерти, тоненький голосок –

птичий коготь,

чешуйка сияющая слюды. 

 

 

***

 

На уроке химии, которую не любил,

у доски, что в разводах была белесых,

нес я чушь, без удержу говорил,

чтоб учитель вдруг не прервал вопросом -

 

беспощадным,

словно бревно, прямым,

под которым мой несуразный лепет

разлетался в прах, обращался в дым,

а за ними – ноль и убогий трепет.

 

И теперь, вслепую шепча в ночах,

копошась в словах, как мышонок в просе,

и теперь я слышу в себе тот страх

пред внезапным, тяжким, прямым вопросом.

 

 

 

****

 

В декабре к полудню темно, как в бане.

Ко двору идя с ненаглядной вместе,

хорошо представить, что сел ты в сани

и, дохой укрывшись, скрипишь в поместье,

 

где стрекочут свечи и тени мягки,

и хозяйка смотрит светло и робко,

и ты режешь кус кулебяки,

предварительно выпив зубровки стопку.

 

Ну, а в жизни каши поев от пуза

и бутылку хлопнув бурды прокисшей,

упадешь во сна голубую лузу,

где увидишь себя мальчишкой,

 

в узкоплечей речке ловящим раков…

А потом – средь сосен пустого бора…

И скачок – тебе уже сорок с гаком,

мать седа и отец твой хворый.

 

И со сна заплачешь, еще не битый

по затылку темной судьбой- злодейкой,

и слеза, застряв на скуле небритой,

меж щетинок светлых найдет лазейку

 

и скользнет по шее худой и белой,

беззащитной, знобкой – такой, как в детстве…

Между тем на свете вконец стемнело,

лишь окно горит по соседству,

 

да из кухни свет течет понемножку.

К пирогу орехов набив пригоршню,

шведской горечи к ночи ты выпьешь ложку,

но уже не станет намного горше.

 

 

***

 

Пространству к ночи – вздох, отрада и прибыток.

И там, где всякий звук прозрачен был и сух,

оно растет под зык цикад, в траве сокрытых,

под влажный скрип дверей и жалобу старух

 

на то, что денег нет купить на рынке лука,

что валится совсем курятника стена…

А там – за кромкой слов, за изгородью звуков

такая дышит даль, такая тишина!