Счастливчик

Наступили холода. Пожелтевшая листва спадала с деревьев, обнажая их уродливую наготу, и хрупким покрывалом ложилась на сырую, рыхлую землю. Откуда-то неожиданно налетел пронзительный ветер, подхватил листву и закружил её в ритме какого-то необыкновенного и зачаровывающего танца, потом резко швырнул обратно на землю и тут же исчез. Высоко в сером, холодном небе то и дело слышался прощальный крик журавлей. Всё вокруг казалось унылым и осиротевшим.
Алёшка возвращался из школы. Сегодня здорово повезло: на два урока было меньше. А это значит, что сейчас он придёт домой (мать, конечно, ещё будет на работе). По-хозяйски растопит печь, сготовит обед (не впервой ему приходится это делать), после чего возьмёт в руки "Трёх мушкетёров", прыгнет в большое кожаное кресло, на котором когда-то так любил сидеть отец, и взахлёб будет читать понравившуюся книгу, забывая обо всём на свете. Алёшка даже живо представил, как всё будет, и от этого на душе его стало как-то теплее, радостнее. Он поднял воротник куртки, спрятал холодные руки в карманы и зашагал бодрым шагом.
Взрослым уже был Алешка, он это чувствовал. Будь отец жив, он бы обязательно порадовался за него. При мысли об отце лицо Алешки посветлело, он вдруг отчётливо вспомнил мягкую отцовскую улыбку, его сильные руки. Вспомнил и тот сентябрьский день, когда почтальонка принесла им чёрную весть...
Было это три года назад, в субботу. Нет... Да, в субботу. Мать тогда стряпала пельмени. Пришла почтальонка, подала письмо. Мать вскрыла конверт, быстро пробежала глазами по бумаге и, издав тихий стон, медленно повалилась на стул. Он уже вернулся из школы, поэтому видел всё. Подошёл к матери, заглянул в бумагу. В ней печатным текстом сообщалось, что гвардии старший лейтенант Березин Михаил Алексеевич геройски погиб при выполнении интернационального долга. Алёшка хорошо помнит, как в тот день у него перехватило горло, он прижался к матери, обнял за шею и, целуя, пролепетал: "Мама, мама, не надо, не плачь"... Через месяц они получили цинковый гроб. Потом были торжественные похороны, после которых мать слегла в постель. Несколько дней ему пришлось выхаживать её, забросив даже занятия в школе...
От нахлынувших воспоминаний Алешкой овладело мрачное настроение, наводя на него грусть. По спине пробежали неприятные мурашки.
– Унылая пора! Очей очарованья! – поежившись, непроизвольно вслух процитировал он строчку из пушкинского стихотворения.
Из-за поворота навстречу ему вынырнула здоровенная фигура мужика в шапке-ушанке, телогрейке и ватных штанах. Он тащил за собой на поводке рыжую собаку с чёрно-белыми подпалинами. Собака отчаянно упиралась, то рыча, то жалобно скуля. Мужик громко матерился, пинал её сапогом.
Когда они поравнялись с мальчиком, несчастное животное взглянуло в его глаза, будто моля о чём-то. Алёшка не смог отвести своего взгляда, он почувствовал, как сердце больно сжалось. Он хотел было продолжить свой путь, но ноги вдруг онемели. Будто кто-то невидимый развернул его и толкнул последовать за незнакомцем с собакой. Собака зарычала, залаяла на мужика. Он ругнулся, пнул её и резко дёрнул за поводок. "Что он делает, ей же больно", – подумал Алёшка, ускоряя шаг. Глянув на него из-под лохматых бровей, здоровяк остановился.
– Выслеживаешь? – изрёк он хриплым, прокуренным голосом, сплюнув жёлтовато-коричневый сгусток.
Алёшка растерялся, потому что совсем не был готов к такому повороту событий, всё произошло для него неожиданно. Он не знал, что ответить, молчал, уставившись на незнакомца.
В его облике было что-то бульдожье: маленькие, постоянно бегающие глазки, – которые, казалось, жили своей особой жизнью независимо от угрюмого и неподвижного лица, – квадратный подбородок, поросший рыжеватой щетиной, приплюснутый нос и отвислая нижняя губа, поверх которой торчали редкие жёлтые зубы. Всё это сидело на короткой, толстой шее.
– Ну-ну, – рыкнул мужик. – Вот что, салага, коли не уберёшься.., – он почесал грязными ногтями небритую щеку и шагнул в сторону мальчика.
Алёшка отшатнулся назад, отбежал на несколько метров. Потом незаметно спрятался за угол дома, не выпуская из поля зрения мужика с собакой. "Он совсем не её хозяин, – пронеслось у него в голове. – Что, что ему надо от неё? Тут явно что-то не так"... И он решил выяснить всё, где-то в глубине души зародилась щемящая тревога.
Дом незнакомца оказался на окраине. Он больше походил на маленькую крепость, чем на обыкновенный дом – высокий деревянный забор, массивные ворота. Хозяин сунул руку в карман штанов, пошарил там, вытащил связку ключей, отпёр в воротах калитку и вошёл, грубо таща за собой упирающееся животное. Когда собачий хвост исчез, калитка тут же закрылась.
Алёшка прилип к воротам в поисках хоть какой-то щёлки. Но ворота оказались без щелей. В нём загорелось нетерпение, ему надо было во что бы то ни стало попасть вовнутрь. В надежде, что какая-нибудь доска забора случайно могла быть слабо приколочена, он начал тщательно проверять все. Проверив пять-шесть, Алёшка наткнулся на доску, которая держалась на одном гвозде. Это его очень обрадовало. Уняв вдруг возникшее волнение и отодвинув доску, он смело проник в чужой двор.
Хозяина нигде не было видно. Собака сидела на привязи. При виде мальчика она не залаяла, внимательно наблюдала за ним, высунув язык. Потом поднялась и радостно завиляла хвостом.
Алёшка шагнул к распахнутому сараю. И сразу замер на месте. На что бы ни натыкался взгляд − всюду были шкуры. Выделанные и свежие, они висели на рейках, лежали на верстаке и полу, их можно было видеть сваленными по углам, заквашенными в баках. Увидел он также и ножи с двойными рукоятками, с обоюдоострой заточкой лезвий, и деревянные молоты, и готовые собачьи шапки, приготовленные, наверное, к очередной продаже на толкучке. Алёшку ожгла мысль: "Как в логове живодёра". И он всё понял. Да, это было логово живодёра, собаку на привязи ждала та же страшная участь, что многих её сородичей и кошек. Тупая боль пронзила сердце Алёшки, к горлу поступила лёгкая тошнота.
Откуда-то из тёмного угла выполз серый комочек. Он жалобно поскуливал, по его худенькому телу то и дело пробегала мелкая дрожь. Глядя на мальчика мокрыми глазками-пуговками, щенок подполз на кривых лапках к его ногам, обнюхал и доверчиво прижался, вздрагивая при каждом огляде на дверной проем сарая. У Алёшки перехватило дыхание, что-то сильно сдавило грудь. Он поднял комочек, расстегнул верхние пуговицы куртки и сунул его себе за пазуху. Тепло, ласка успокоили щенка, он перестал скулить и дрожать.
– Не бойся, маленький, не бойся. Никому тебя не отдам, – прошептал Алёшка.
Взгляд его остановился на собаке. Она по-прежнему внимательно наблюдала за ним, виляя хвостом и ожидая чего-то. Алёшка решительно подошёл к ней, присел на корточки и стал развязывать поводок. От волнения пальцы дрожали, не слушались. Но он не сдавался, упорно продолжал делать своё дело. После нескольких тщетных попыток ему всё же удалось развязать сначала один узел, затем другой. Собака радостно лизнула мальчика в лицо, его руку.
– Змеёныш, вынюхал всё-таки, – раздался вдруг сзади прокуренный голос.
Алёшка вздрогнул, оглянулся. В метрах трёх от него стоял неизвестно откуда-то появившийся хозяин дома. В правой руке он держал нож, в левой – деревянный молот.
– Твоя чё ли? – мужик злобно смотрел на мальчика.
Не отдавая себе отчёта, Алёшка выпрямился и встал спиной к собаке.
– Моя, – твёрдо сказал он, глядя в глаза хозяина.
– Вот и врёшь, щенок, моя она...
– Сам врёшь, она не твоя! – пальцы Алёшки сами собой сжались в кулаки, тело напряглось.
– Чё-о? – глаза мужика налились кровью, он подался вперёд.
Но тут собака с рычанием прыгнула из-за спины мальчика. Защищаясь от внезапного нападения, мужик отступил назад, выставив перед собой руку с ножом. В прыжке собака не успела увернуться, налетела на нож и рухнула к ногам хозяина дома, скуля в предсмертной агонии. Он склонился над ней, оглядел бегло и, проведя по шерсти окровавленным ножом, недовольно буркнул:
– Эх, мать твою, шкуру малость попортил.
Алёшка стоял ошеломлённый, с широко открытыми глазами. Он не в силах был пошевелить ни рукой, ни ногой, всё тело будто одеревенело. Так продолжалось несколько секунд, но ему эти секунды показались целой вечностью. Потом он начал медленно приходить в себя. Сжав до боли пальцы, он что есть мочи крикнул:
– Живодёр!
– Чё-о? − хозяин дома рванулся к мальчику, дико вытаращив глаза.
Алёшка бросился к воротам, резко откинул засов калитки и выбежал вон. Мужик не погнался за ним, а только, выглянув из калитки, пригрозил кулаком.
– Попадись мне, змеёныш, – крикнул он.
Оглянувшись, Алёшка замедлил бег. Слёзы душили его, просились наружу, он едва сдерживал их. Но вот они потекли по щекам, губам, подбородку. Силы, казалось, были на исходе. Алёшка приткнулся к дереву, осел и разревелся.
– Гад, гад. Живодёр, живодёр.., – твердил он сквозь слёзы.
Под курткой что-то зашевелилось. Это был щенок, Алёшка совсем забыл о нем. Наружу высунулась чёрная, смышлёная мордочка. Зевнув, щенок недоуменно глянул на своего спасителя, нюхнул его заплаканное лицо, чихнул и стал усердно лизать щёки, нос, подбородок. Это рассмешило Алёшку, сглотнув слюну, он улыбнулся.
Мать уже вернулась с работы. Как только появился сын, она сразу почувствовала, что с ним стряслось что-то неладное. Покрасневшие его глаза, их суровое выражение укрепили её нехорошее предчувствие. Мать подошла к сыну, опустилась перед ним.
– Что случилось? – тихо спросила она, голос её заметно изменился.
– Ничего, мам, всё в норме, – Алёшка попытался было увильнуть от прямого вопроса матери, отвёл в сторону глаза.
– Не скрывай, сынок, этим ты меня ещё больше пугаешь, – настаивала она.
И тогда Алёшка рассказал всё (конечно, всячески сглаживая некоторые моменты происшедшего).
– Он? – мать погладила торчащую мордочку щенка.
Алёшка кивнул головой.
– Как хоть назовёшь?
– Счастливчик...
Остаток дня и вечер пролетели быстро, незаметно. Едва коснувшись щекой подушки, Алёшка уснул моментально, провалившись в глубокий сон. Щенок расположился у койки на коврике. Он то поднимался и, смешно наклонив набок мордочку, преданно смотрел на своего спасителя, лизал свисавшую руку, то снова ложился, положив голову на передние лапки, и закрывал глаза.
Вошла мать. Щенок настороженно поднял голову. Она успокаивающе почесала щенка между ушами. Потом склонилась над Алёшкой, положила его руку на подушку и, поправив одеяло, нежно поцеловала. Со спящего сына взгляд её перешёл на фотографию офицера-десантника, которая стояла на тумбочке возле "Трёх мушкетёров". Улыбнулась. "Хороший, Миша, у нас сын растёт", – мысленно сказала она. И выключила ночник.
А за окном уже почти безвластная осень сдерживала очередной пиратский налёт зимы, всё тверже заявляющей о скором своем приходе. В тёмном, ночном пространстве торчал старый, голый тополь. При каждом резком порыве ветра он царапал своими неуклюжими жилистыми сучьями по карнизу чердака, шиферной крыше и издавал протяжный стон. Стон этот походил на таинственную песню из какой-то страшной сказки...

Предгрозовье

Колька проснулся от истошного крика. Кричала мать. Сквозь её крики то и дело слышалась грубая брань отца. Сомневаться не приходилось: отец опять пришёл пьяный и закатил матери очередную сцену ревности. Как всё надоело. Колька соскочил с постели и стремглав бросился в соседнюю комнату.
Он, конечно, оказался прав. Мать лежала на полу, ночная рубашка на ней была разорвана. Прикрывая голову руками, она то истошно кричала, то, всхлипывая, стонала. Отец плевался, матерился и пинал куда попало: в грудь, в живот. Удары были глухие, равномерные. Кольку передёрнуло. Он рванулся к отцу и повис на его руке, крича:
– Не надо, не смей!
– Уйди, змеёныш, всё равно паскуду прибью, – прорычал отец и сбросил сына на пол.
Колька сильно ушиб колено. Не обращая внимания на острую боль, он закрыл мать собой.
– Не трожь, – хрипло вырвалось у него.
– Сынок, уйди, он и тебя убьёт, – простонала всхлипывающая мать, приподнявшись и коснувшись рукой Колькиной спины.
– Слыхал, – рявкнул отец.
Он наотмашь ударил сына, сбил его с матери. В голове Кольки зазвенело, затрещало, перед глазами поплыли разноцветные круги. Колька обхватил голову и тихо застонал. Боль была резкой, невыносимой. Казалось, черепная коробка вот-вот не выдержит и расколется на две половины.
Пнув ещё раз, отец, матерясь, ушёл, резко хлопнув дверью. Мать снова приподнялась, утерла рукой лицо. Колька подполз к ней.
– Сильно, сынок, он тебя ударил?
– Гудит всё...
– Ты уж не держи на него зла, не осуждай, отец ведь он тебе.
– Говорил же, что в ментовку его надо сдать, – гневно сказал Колька.
– Не говори так, отец ведь, отец... Дай слово, что ничего худого не сделаешь отцу...
– Но-о...
– Сынок, умоляю, он же твой отец, родной отец...
Мать не договорила, вдруг побледнела. Глаза её закатились, лицо вытянулось. Она схватилась за грудь и, откинувшись, судорожно начала глотать воздух. Ошеломлённый Колька замер на месте. Но когда пришёл в себя, закричал:
– Мамка! Мамка-а!
Телефона у них не было. Колька бросился к соседям по лестничной площадке. Стучал в двери, звонил, кричал. Однако, ни одна дверь так и не открылась, никто ему не помог. Тогда до сознания его дошло, что этажом ниже живёт тётя Аня, приятельница матери, которая ещё днём забрала к себе сестрёнку. Он побежал вниз по лестнице. Упал на ушибленное колено. Громко ругнулся, вскочил и побежал дальше. У нужной двери Колька резко вдавил кнопку звонка. Дверь открыла тётя Аня. Увидев побледневшее лицо сына приятельницы, его посиневшие губы, она ахнула.
– Мамка... «Скорую», – только и смог выговорить Колька.
"Скорая" приехала лишь через полтора часа. Мать тут же увезли в больницу. До этого, пока не было людей в белых халатах, тётя Аня, как могла, оказала первую медицинскую помощь: обработала кровоподтеки, заставила выпить какое-то горькое лекарство. Колька во всём помогал.
На другой день он не пошёл в школу. С восьми часов торчал у дверей больницы. Долгое время его не пускали к матери. Потом к нему вышел хирург, сказал, что мать умерла, что... Но Колька уже ничего не слышал: ни оправданий хирурга, ни причин смерти. Матери вдруг не стало. Трудно было поверить. В душе опустошение. Горечь. Это удивляло его, ведь мать он не любил. Он медленно брёл по асфальтовой дорожке, понуро опустив голову. В душе неизвестно почему появлялась злоба. Хотелось всё крушить, сделать что-то нехорошее, подлое.
Недалеко, в метрах пяти, полулежала чёрно-белая кошка. Она не шевелилась, внимательно смотрела на голубей, которые бегали по асфальту в поисках хлебных крошек. Колька схватил камень и швырнул. Дико взвизгнув, кошка бросилась прочь, разгоняя стайку голубей.
В парке играла музыка. То здесь, то там бродили, сидели влюбленные парочки, весёлые компании. Хорошо бы забыться. Но что-то держит крепко, не отпускает. Он сел на скамейку. Перед глазами встало лицо матери, оно было опухшим, мокрым от слёз.
Да, он не любил мать, не понимал её. Она казалась ему какой-то странной. Почему она была такой покорной, терпела побои? Почему не давала вызывать милицию? Почему, что бы ни делала для него, Кольки, – всё тайком? Сразу вспомнилось, как не раз мать толкала в его карман последние деньги: мол, купи себе чего-нибудь, пока отец и этого не отобрал... Колька улыбнулся.
Почему она не ругала его? Бывало ведь, что он уроки прогуливал, домой приходил поздно. Мать ничего не говорила, только тихо вздыхала и качала головой. Иногда это бесило. "Лучше бы накричала, лишь бы не молчала", – думалось ему.
Колька так до конца и не смог смириться с тем, что мать у него была слабым человеком. Он точно уже знал, что в этом мире нет места слабакам, что только тем, у кого сила, открыты все дороги. Главное – не стать скотом. Эту науку он хорошо освоил прошлым летом, когда один на один дрался с Васькой-Губашлёпом, который считался одним из сильных во дворе. Тогда Васька-Губашлёп крепко его побил, всё лицо горело от ссадин, но он испытал странное чувство удовлетворения, ведь его не унизили, он не струсил, сопротивлялся, на удар отвечал ударом.
Но как бы всё ни казалось странным, она была его матерью, родной матерью. И это, наверное, каждый раз толкало защищать её, бросаться под отцовские удары.
Колька осмотрелся. Матери не было. А вокруг ничего не изменилось: те же деревья, кусты, то же небо, большое и пустое… Горло сдавило. Он ушёл в лес. И там бродил, бродил, пока хватило сил. Остановился у знакомой хижины. Здесь Колька бывал в те часы, когда испытывал потребность побыть в полном одиночестве, вдали от всех.
Всю ночь лил дождь. Лил, словно дышал: выдохнет, выльет, остановится, вдохнёт, наберёт новые силы и снова выдыхает, льёт изо всей мочи. Колька спал тревожно, наполовину промокший, прижав к подбородку колени.
Проснулся он на восходе солнца. Но диска не было видно: облачность. Ярко-красная заря растекалась по всему горизонту, заполнив оконный проём. Мох, который ему удалось насобирать и постелить для мягкости между досками нар и курткой, настолько умялся под его телом, что мало чем отличался от самих досок. Отлежанный бок ныл, ему вторил пустой живот. Надо было вставать.
Колька вышел из хижины. Было прохладно, мокро. Ветер самозабвенно шумел в соснах, сдувая с них остатки сонного тепла. Поразмяв тело, Колька ещё острее ощутил власть голода.
В парке было тихо. Он сделал ещё несколько шагов и на повороте увидел на скамейке незнакомую девчонку. Подошёл поближе. Девчонка ела бутерброд с колбасой. Бутерброд был настолько большим, что незнакомка обхватила его обеими руками и при каждом откусе с трудом толкала в свой маленький рот. Колька не выдержал, сглотнул слюну голода. "Где это она колбасу достала?" – пронеслось у него в голове.
Заметив Кольку, незнакомка улыбнулась накрашенными губами, кивнула белокурой головой. Он подошёл к самой скамейке.
– Хочешь? – она протянула руку с бутербродом.
– А ты? – Колька замялся.
– На, вон сколько!
Незнакомка отломила кусок бутерброда и подала Кольке. Он вертел в руках свою долю и от замешательства не знал, с какого конца начать есть.
– Да ешь ты, не боись – не заразная, – жуя, промычала она.
Он жадно вонзил зубы во вкусно пахнущую мякоть. Незнакомка нагнулась, застегнула «молнию» на жёлтом сапожке. Кофточка чуть распахнулась, и Колька увидел девичьи груди: маленькие, круглые, как два мячика. Незнакомка поймала его взгляд, но нисколько не смутилась. Зато смутился сам Колька, покраснев до самых ушей.
– Ты что, ещё не видал? – как ни в чём не бывало, спросила она и откинулась.
– Сколь угодно, – ответил он, стараясь придать своему голосу равнодушный, непринужденный тон.
– Врёшь всё – по тебе видать.
– С чего бы?
– Откуда знать... Ну что, управился? Я уже съела!
– И что?
– Холодно, а ты весь промок, простудишься...
– Не тепло.
– Может...
Колька поразился спокойствием незнакомки, он, конечно, сразу сообразил, к чему та клонит. И как всё просто, будто предстояло выпить стакан воды. Но неожиданно как-то. Он почувствовал, как внутри поднялась горячая волна, обжигая всего его. Стало жарко. Неужели сейчас всё на самом деле произойдет?
– Что, обязательно? – не веря своей догадке, спросил он.
– Знаешь, ты какой-то странный. Обычно ваш брат только и ждёт момента, чтобы наброситься и взять своё. А ты сидишь рядом, – и хоть бы что. Чего теряться? Холодно. В парке пока нет никого. Ты промок весь... Для тебя же стараюсь. Согреешься хоть немного, я ещё тёплая.
– Где?
Они зашли за куст. Она легла на траву. Полностью распахнула кофточку, обнажив грудь, живот. Задрала юбку и раздвинула ноги. Трусиков не было. Он лёг, и от прикосновения к женскому телу испытал настоящее блаженство. В голову ударила кровь, дыхание стало прерывистым. Его руки жадно тискали ещё детские груди, плечи незнакомки.
По её ответным движением он чувствовал, что не противен, что его неопытность нисколько не вызывала в ней разочарование... наоборот, радовала, забавляла. Это придавало ему уверенность, и он уже не торопился, старался продлить мгновение, насладиться каждой секундой наивысшего блаженства...
Всё длилось недолго, но ему показалось, что прошла целая вечность. Незнакомка выгнулась и, прикрыв глаза, издала лёгкий стон. Колька поднялся, застегнул брюки. Блаженство сменилось отвращением. Она лежала распростёршись на траве. Сытая, довольная. «Животное», – чуть не вырвалось у него. Чтобы хоть что-то сказать и тем самым нарушить тягостное молчание, он буркнул:
– Чего в такую рань в парке торчала?
– Так, – сказала она, поднимаясь и отряхивая, поправляя юбку, кофточку.
– Выгнали что ли?
– Ага, чтоб, значит, не застукали... Ты-то из какой будешь?
– Из шестой.
– И я из шестой! Что-то тебя не видела...
– Я тебя тоже впервые вижу.
– Многих знаю... Врёшь всё. Назови кого!
– ЭнПэ, физик!
– Точно-о...
– Крыса, – Колька сплюнул в траву.
– У него была!
– С чего бы?
– Смешной такой: всё дёргался, что жена вот-вот с ночной явится, застукает...
– Не понял, ты-то что у него делала?
– Что, дурак такой?
– Ты! – Колька удивился.
– Ага, знаешь, какой он... Попробуй отказать – разом все контрольные запорит...
– И...
– Пришлось, конечно. Не первая ведь.
Колька едва сдержал себя, чтобы от отвращения не передёрнуться. Пошло всё. Внутри рождалось какое-то раскаяние.
Незнакомка застегнула кофточку, одернула куртку и подошла вплотную. Прижалась, заглянула в глаза.
– Мы ещё увидимся? – решившись, наконец спросила она.
– Видно будет, – сказал Колька, а сам подумал: «Да пошла ты!». И ушёл, не оглядываясь.
Тётя Аня встретила его радостно:
– Заходи, заходи! Небось, проголодался? Проходи прямо к столу, ещё ничё не убрала...
– Не надо, я сыт...
– Ладно уж, не стесняйся!
Колька сел за стол. Тётя Аня налила ему в большую тарелку горячего супа, отрезала и подала кусок чёрного хлеба. При виде брата Танюшка сразу повеселела, она сунула в свой рот ложку с кашей и, широко открыв серые глаза, смотрела на Кольку. Тётя Аня хлопотала у газовой плиты.
– У тебя одежда сырая... Небось, под дождь угодил? Состернуть? – спросила она.
– Сам, – буркнул Колька.
– Сегодня, может, у меня ночуете?
– Не-е, к себе пойдём.
– Места-то всем хватит...
– Спасибо вам за всё.
– Гляди, ты теперя за хозяина.
– Этого не было?
– Отца-то? Не-е, не показывался! Его счас, небось, милиция ищет...
– Пускай ищет, – зло вырвалось у Кольки.
– Да! – тётя Аня вскинула руки. – Забыла совсем, мне же в магазин надо бежать... Побегу я. – И ушла одеваться.
Колька подмигнул сестре. Танюшка залилась звонким смехом, потом скорчила смешную рожицу. Колька улыбнулся.
– Ешь давай...
– Не будю, – Танюшка капризно надула губы.
– Будешь, – не сдавался Колька.
– А скаску скашесь?
– Меня не теряйте, – крикнула тётя Аня, закрывая за собой дверь.
– Значит, опять сказку захотела?
– Агя, – Танюшка закивала головой.
– Кашу есть будешь?
– Агя!
– Тогда слушай! Жили-были дед да бабка, – начал Колька рассказывать сказку.
– И било у них три сина, – взяв ложку, продолжала Танюшка.
– Верно. Ешь! Двое умных, а один...
– Дюлак!
– Ты же всё знаешь! – Колька поднялся со стула. – Пойдём лучше гулять...
– Уя! – обрадовалась Танюшка.
Они гуляли часа два. Танюшка то копалась в песке, то гоняла голубей, при этом каждый раз прыгая, как воробей, и махая руками. Колька ничего не делал, просто наблюдал за ней. В отличие от матери к сестре он испытывал какую-то привязанность. Ему нравилось возиться с Танюшкой. Радовался, когда какой-нибудь пустяковой мелочью доставлял ей бурный всплеск восторга. Обычно в этот момент Танюшка, заливаясь смехом, бросалась на брата, обнимала за шею и целовала. И Колька сразу забывал обо всём плохом, пошлом, он по-настоящему ощущал себя старшим братом, что он защита сестре.
Наигравшись вдоволь, Танюшка села рядом с Колькой, который в это время сидел на каком-то длинном бревне.
– Что, устала? – спросил он, поправляя на ней шапочку.
Танюшка ничего не ответила, только глубоко вздохнула.
– Домой пойдём?
– Агя...
И они, взявшись за руки, пошли.
Повесив на вешалку курточку сестры, Колька подошёл к плите. Через несколько минут лёгкий ужин был готов. Уставившись на брата, Танюшка всё съела с аппетитом. Потом Колька помог ей раздеться, уложил в постель, накрыл одеялом.
– Спи.
– А ти не удесь? – в глазах Танюшки мелькнул испуг.
– Не боись. В ментовку только сбегаю... и приду, – успокоил Колька сестру. – Сказку надо?
Но Танюшка уже спала.
В милиции Кольке сказали, что отца пока не нашли, что он должен обязательно дать органам знать, если тот вдруг объявится дома, так как подозревается в смерти матери.
Вот и всё, поставлена последняя точка. Услышанное не произвело на Кольку особенного впечатления. Он предчувствовал, что то, что происходило в их семье, не приведёт к ничему хорошему, что когда-то всё должно было закончиться какой-нибудь трагедией. И поэтому как бы заранее внутренне готовился. Иногда ему даже казалось, что он уже готов ко всему, что ничто не сможет больно задеть его. Но сейчас на душе почему-то было плохо, мрачно. Ничего не хотелось.
Подходя к двери, Колька услышал крик Танюшки. Его будто током ударило. Он рванул дверь, вбежал в комнату. И перед ним предстала страшная сцена: на полу без штанов сидел пьяный отец, в грязных руках его была Танюшка. Она плакала, извивалась, пыталась вырваться из цепких отцовских рук. Он рычал, рвал на ней одежду.
– Скотина, – взревел Колька.
Он рванулся к отцу, сзади обхватил руками, и попытался было уронить его. Это оказалось не под силу. Колька получил удар. Однако он не сдавался, упорно предпринимает ещё одну попытку, бросается на отца. Новый удар. В какой раз Колька отлетает в сторону. В голове помутнело, дикий Танюшкин крик больно резал уши, мозг. Его колотило, он не в силах был сдержать дрожь.
– Ублюдки, – то и дело рычал отец.
Кольке показалось, что сходит с ума, всё вокруг плыло. Взгляд его остановился на ноже, который валялся недалеко от него. Он вскочил на ноги, схватил с пола нож, подбежал к отцу... И рука его резко опустилась. Танюшка перестала кричать. Колька рухнул на пол без сознания.
Следствие было коротким. Колька ничего не отрицал, он будто находился под каким-то глубоким гипнозом, только всё повторял:
– Он гад, гад...
Заседание суда тоже было коротким. Ему дали пять лет. С этим никак не могла смириться тётя Аня, она кормила Танюшку, которая к этому времени от потрясений только-только пришла в себя, и по её щекам текли слезы. Танюшка ничего не понимала, недоумённо смотрела на неё.
– А где Колька, он скашесь мне скаску?
– Уехал наш Колька, – тихо сказала тётя Аня, не сдержалась и зарыдала навзрыд.
Танюшка испугалась, лицо её сморщилось.
– Колька-а, – позвала она брата.
Поставив на тумбочку тарелку с кашей, тётя Аня прижала к себе Танюшку и сквозь слёзы прошептала:
– Не плачь, детка... Он вернётся, обязательно вернётся... и расскажет тебе сказку.
Она посмотрела в окно.
– Гроза будет… Гроза-а… Что с нами станет, Господи?

Охотничья сага

Отпуска Иван ждал с большим нетерпением. Вечерами, когда одиночество заставало в квартире, ему не раз представлялось одна и та же картина. Как он вырвется из городского улья, повседневной суеты. Уедет куда-нибудь далеко-далеко в Сибирь, Забайкалье или ещё куда, где много лесов и водится всякое зверьё. Возьмёт спозаранку ружьё и на несколько деньков уйдёт в лес на охоту… И от всего этого в нём поднималась широкая волна, от неё с каждым разом желание росло всё больше и больше, оно подавляло возможность сосредоточиться на чём-то другом, всё казалось незначительным и пустым.
В своё время отец Ивана был заядлым охотником. Сколько он себя помнил, с охотой была связана вся его жизнь. Многое бы отдал за то, чтобы ещё раз побывать в лесу и встретиться с глухарём или лисицей. Эта отцовская страсть передалась и ему, Ивану. О чём не вспоминалось бы, воспоминания, связанные с рассказами отца об охоте, всегда были первыми. Лес стал для него родным ещё в детстве, отец не раз брал с собой на охоту. И поэтому, наверное, впечатления от увиденного и пережитого в лесу были столь особыми, самыми приятными… и волнующими.
И вот, наконец, наступил долгожданный момент, когда стало возможным от всего отвязаться и с радостью приступить к осуществлению своего желания. На сборы ушло два дня. Потом Иван купил билет на самолёт и улетел в один из сибирских городов, там сел на попутную машину и добрался до деревни, где жил Мироныч – отец одного из коллег по работе.
Найти нужную избушку не составляло особого труда – в деревне старого охотника знали все – от мала до велика. Иван подошёл к низкой двери, постучал. Ответа не последовало. Тогда он толкнул дверь, вошёл. Его встретил полумрак и приятная прохлада. Когда глаза привыкли, перед Иваном предстала простая обстановка, какая часто бывает в русских избах: за занавеской кровать, небольшой стол посередине, широкая лавка, незамысловатая охотничья утварь... И всюду порядок, чистота. Это удивило Ивана, ему было известно, что на протяжении вот уже нескольких лет Мироныч жил бобылём, а бобылям, что и холостякам, как правило, свойственен беспорядок.
– Кто будешь? – вдруг раздался сзади на удивление приятный голос.
Иван машинально обернулся и увидел Мироныча. Это был старик невысокого роста, плотный, с большой головой и небритыми щеками, подбородком. Из-под густых бровей смотрели добрые глаза. Ничего особенного. И одет он был просто: сапоги, толстые штаны, под ватным жилетом зелёная в белую полоску рубаха.
– Ково надо-то? – взяв табурет, Мироныч прошёл мимо незваного гостя к столу.
– Вас. Я от вашего сына.
– Добре! Проходи к столу. Как он там хотя?
– Да всё в норме, – ответил Иван и, освободив руки от рюкзака и ружья, сел на табурет. – Привет вот передаёт. Извиняется, что долго не пишет – дела.
– Ничё, привычно уж, – Мироныч крякнул, вытащил трубку, пододвинул к себе кисет и закурил. Его острый взгляд скользнул по одежде гостя, рюкзаку... остановился на ружье, которое было в чехле. Он, конечно, сразу сообразил, что за человек перед ним и для какой именно цели тот к нему пожаловал. – Гляжу, и ты охотой балуешься...
– Не балуюсь, у меня ведь батя охотником был.
– Да ты, погодь, не серчай...
– Да я и не обижаюсь, – Иван махнул рукой.
– Я те скумекал, ты помыслил у меня гостить?
– Мне было предложено... Да. Если, конечно, вы не против!
– Чё против-то... Оставайся уж. Места-то хватит…
Дверь распахнулась, и в избу ввалилось несколько мужиков. Подойдя к столу, они заговорили в один голос, жестикулируя. Из-за общего гама Мироныч не мог ничего понять, поднял обе руки, замотал головой.
– Чево вы орёте-то, ополоумели чё ли? – повысил он голос.
И тут же наступила тишина.
– Говори ты, Федор, – старый охотник обратился к высокому, жилистому мужику.
– Короче, Мироныч, тако у нас дело-то. Тебе, поди, уж знамо, чё волки-то совсем озверели, повадились животину задирать. Мы тебя знаем, тебе каждое место в округе знамо... Помоги. А?
– Давай, Мироныч, помоги, – загудели остальные мужики.
– Угомонитесь же! Добре, сделаю. Идите с миром!
Говоря между собой, мужики вышли за дверь. Крякнув, Мироныч отложил трубку и задумчиво уставился в одну точку на столе. Если внимательно присмотреться, то по серьёзному выражению старика можно было определить, что в нём происходило что-то неладное. Но что именно? Вот бы на самом деле заглянуть в душу собеседника, что в ней такое творится... Однако, к большому сожалению, человеческие возможности по сути своей ограничены, имеют границы. И Ивану не оставалось ничего другого, как просто смотреть на старого охотника и молчать. Прошло минуты две-три, прежде чем он всё-таки решил нарушить молчание:
– Неужели это правда, что волки здесь такое вытворяют?
– Верно... Вот токо почём така напасть-то!
– Почему?
– Еды в наших лесах-то ещо как хватает. Сыты они. Тута дело-то в другом... В нас самих. С чево они так-то вытворяют? Видать, кто-то успел им крепко досадить... Вот и мстят они людям-то.
– Всё возможно, – согласился Иван, положив на стол руки и скрестив пальцы. – Что тут говорить, порой человек хуже любого зверья, гадим даже без всякой надобности...
– То-то и оно. А кому-то вона расхлёбывать! Прямо злоба берёт, – Мироныч стукнул кулаком по столу.
– Нечего мне вам сказать...
– И не треба, – сказал старик и тяжело поднялся с табурета. – Ладно, ты давай располагайся, а то заговорил тута меня совсем...
Иван тоже поднялся с табурета:
– Я немного поброжу, не терпится поглядеть, что хоть за места здешние...
– Валяй! Но прежде погодь немного-то, давай перекусим. Небось, с дороги-то проголодался?
– Если честно, не откажусь...
– Вот и добре!
Они попили крепкий чай с душистым мёдом и сушками. Потом Иван, взяв ружьё, вышел из избушки. Казалось, ничто не предвещало ухудшения хорошей погоды, вокруг всё радовалось лучам пока ещё горячего солнца и светилось каким-то необычным, загадочным светом. Он постоял немного, осмотрелся. И ушёл в лес.
Бродил Иван часа два-три. Местность была неровной, каменистой. То здесь, то там попадались горы, склоны и валуны разной величины. Он не без труда взобрался на крутой склон. И такая удивительная красота открылась его взору, что даже невольно дух захватило. Вот он, райский уголок, ещё не тронутый губительным прогрессом! А какая ширь! Он дышал полной грудью. Нет, здешним воздухом невозможно было надышаться, настолько он свеж и хмельной. Иван почувствовал, как у него слегка закружилась голова. Набрав полные лёгкие воздуха и подняв высоко руки, он крикнул во всю мощь от неожиданно охватившего счастья:
– Мать-Природа, здравствуй!
Вдруг нога Ивана соскользнула, и он упал. Ему стоило огромных усилий, чтобы лёжа удержать себя на месте, не скатиться камнем вниз. Но ружьё пришлось выпустить из рук. Оно полетело по осыпи вниз стволом к Ивану… подпрыгнув, прикладом влетело в старый куст… и вдруг раздались, друг за другом, два раскатистых выстрела... совсем близко от лица просвистели пули. Всё произошло в одно мгновение. Вздрогнув, Иван понял, что смерть была совсем рядом. Это заставило содрогнуться. Он снял кепку и невольно перекрестился…
– Чево с тобою, паря, ты как не свой? – поинтересовался Мироныч, когда на пороге показался гость.
– Да так, – уклончиво ответил Иван.
Сейчас ему как никогда не хотелось говорить. Да и верх брало то, что старый охотник мог ничего не понять и поднять его на смех. Хотелось самому во всём разобраться. Пока только одно не вызывало сомнений: воспоминание о случившемся надолго останется в памяти, и время от времени оно будет заставлять его содрогаться.
Незаметно наступил вечер. Когда они неторопливо приступили к приготовлению ужина, Иван пристал к Миронычу, чтобы тот что-нибудь рассказал. Старому охотнику эта затея пришлась не по душе, он громко кряхтел, мотал лохматой головой, отмахивался. Но Иван не сдавался, упорно стоял на своём:
– А чего, Мироныч, время хоть незаметно пролетит... Да и скучно не будет! А? Расскажи!
– Да сказывал уж…
– Это когда? Кому?
– Да бывало тута несколько – ни то с газеты какой-то, ни то ещо откеля. Всё про нашего брата, охотника, выспрашивали, писали. Слыхивал, опосля аж целая книжка получилась... Поди, видал, читал?
– Нет, ничего не знаю.
– Тогды ладненько.
– Расскажи, интересно же. Не ломайся, как девка, когда это самое...
И старый охотник, в конце концов, не выдержал, сдался. Он в последний раз махнул рукой, присосался к курительной трубке, и начал рассказ:
– Отправился я, стало быть, на медведя. Долго ходил. И всё оно попусту-то, не попадается зверь – да и шабаш! Уж день минул, второй, третьи сутки на исходе. Прямо ляд какой-то приключился, чтоб его разорвало! А тута ещо дождь наладился, да таки частый, холодный – чё упаси! Не спрятаться-то – ну, прямо такмо и выпало, чё хоть волком выть впору. О, как, − сморщившись, старый охотник толстым пальцем почесал себе нос картошкой. – Нередко ж с нашим братом, охотником, случаются оказии таки – в какой час за дело-то берёшься! Добро-то оно добром и живёт, а попадись навстречу-то кто злой – вота и худо, вота и не выйдет всё как-то ладом. Кумекаешь стрельнуть такмо – чё, стало быть, безо всяко! – ан не тут-то было – мимо, да мимо – одно слово, отводит пулю… Слово-то у нас весомо!
– Это точно, Мироныч, – перебил рассказчика Иван, беря в руки охотничий нож и банку тушёнки. – Ещё как на себе испытал...
– Чево вышло-то? Сказывай уж!
– Да с ружьём тоже промашка вышла... Значит, того... Упустил я его, а оно – в кусты… да и, видать, спусковые курки зацепились о сухие ветки… Короче, чуть самого не убило. Аж до сих пор не по себе…
– Знамо. Тут ремесло треба. Сноровка, − старый охотник выпустил из-под густых с проседью усов струю белого дыма. – Ты слухай дале-то! Не перебивай уж. Ну, вота, стало быть… Сухари, чё с собой-то были, все уж сглодал. Чё делать-то? Не пропадать же в лесу! И накумекал я возвернуться домой. Стало быть, принялся уж собираться... А тута глядь, и дождь-то унялся, даже вовсю принялось проясняться, солнце выглянуло…
– И что, ты остался, Мироныч?
– А ты-то само как кумекаешь? Фарт же тако, ево всегда треба использовать! – старый охотник перестал дымить любимой трубкой. – Да и оно-то понятно. Завсегда: пойдёшь на зверя на день, на два – обитаешь неделю, либо боле... Да! Пословица даже така водится…
– Это какая?
– Завсегда, когды идёшь на охоту на день, а хлеба бери на неделю!
– Что-то типа того слышал, – Иван ножом уже резал хлеб.
– Во-во, ещо на себе вволю испробуешь!
– Стало быть, сготовил я ружьё-то и пошагал дале по лесу. Шагаю… Никово. А солнце-то уж на закат. И тута глядь, медведь ходит! Чево-то отыскивает… Упорно так.
– Ну! Дальше что было? Не тяни, Мироныч, – Иван был заинтригован рассказом, ему не терпелось поскорее услышать продолжение, он отложил в сторону рюкзак и подсел к старому охотнику. – Говори, не томи душу.
Но старик не спешил выполнять просьбу гостя, будто выжидая чего-то или наслаждаясь тем, что, наконец-то, его собеседник оказался настоящим слушателем. Он неторопливо прочистил трубку, постучав ею о край лавки, убрал в глубокий карман штанов. Потом отломил кусок хлеба и сунул себе в рот. Иван пододвинул ему открытую банку тушёнки, сам приготовился есть.
– Счас, – промычал Мироныч, жуя. – Ладно, слухай уж дале... Стало быть, принялся я к нему подкрадываться. Подобрался уж близко. Медведь мой пока ничё не чует. Мирно всё. Ну, я-то и спустил курок, стрельнул в зверя по саму сердцу. А ружьё-то возьми, да и не стрельни…
– Осечка что ли?!
– Ну, – кивнул старый охотник, – малость поиспортилось…
– Ого! Это в такой момент…
– Вона те и ого. Одно слово, не сладилось, сплоховал.
– Н-да…
– Не совру, ещо никогды такмо не пужался, прямо обмер со страху. Ну, посуди сам, не шутка же…
– Представляю, – усмехнулся Иван. – А медведь?! Медведь что?
– Почуял неладное. Приостановился – и ко мне давай. Рычит вовсю. Чтоб ему язвило, чёрная немочь! Я скоро перезаряжать ружьё. Опосля опять стрельнул, спустил курок и стрельнул ещо… Медведь и упал.
Иван не сдержался, воскликнул:
– Вот это я понимаю! Вот где настоящая охота! Э-эх, – он махнул рукой и улыбнулся. – А мне об этом пока лишь приходится мечтать да во сне видеть!
– У тебя, паря, ещо всё впереди, – Мироныч сытно рыгнул.
– Да кто его знает... Вон встречал! Казалось, всю жизнь с ружьём, а всё как-то по мелочёвке...
– И тако случается. Завтра-то как, идёшь ли со мной? Дело-то, глядь, не шуточное…
– Ой, Мироныч, с радостью! Только возьми – век не забуду.
– Ладненько. Тогды давай прямо счас к завтрашнему дню всё и сготовим, а то ведь раненько выйти треба...
И охотники занялись приготовлением к охоте. Временами они перекидывались между собой репликами. Иван рассказал пару новых анекдотов, тем самым вызвав улыбку старика. А ещё немного спустя, застёгивая ремешки рюкзака, он спросил у старого охотника, который в этот момент пыхтел над своим патронажем:
– А у тебя, Мироныч, на охоте было смешное?
– Как не быть-то! Случалось...
– Это как? Расскажи!
– То когды на лис отправился. Стало быть, выискал, стрельнул. Поспеваю, дабы того… забрать. Глядь! А то чёрным лисом очутился. Матёрый тако, немало бед люду, их хозяйству принёс…
– Ого! – удивился Иван. – А откуда в здешних лесах чёрный лис объявился? Такое разве бывает?
– Кто ведает. Загадка природы
– Дальше что было?
– А то. Токо глянуть, чё куды попал-то, а он-то, чёрный лис, на лапы – и шасть в кусты! Токо ево видали…
– Да ты что… Вот это да! – Иван не скрывал своего восхищения, так его задел рассказ старого охотника.
– Вона те и чё. Токо когды то всё было? Почитай, время уж скока минуло...
– Выходит, Мироныч, и у тебя всякое на охоте бывало?
– А то! Покумекай сам, не бывает аж тако охотника, чё всегда всё бы гладко выходило...
– Точно. Нечего добавить.
– Ладно, паря, давай почивать...
Ночь выдалась тихая и на удивление тёплая, без дождя. Едва начало светать, охотники уже были на ногах. Они слегка перекусили. Быстро собрались. И вышли из избушки.
В поисках волчьего логова им пришлось ходить ни один час. Неожиданно начал накрапывать дождик.
– Эх, мать твою, не к месту, – выругался Мироныч.
− Думаешь, разойдётся? – Иван поднял воротник ветровки.
− Всяко может случиться…
Охотники свернули с тропинки. Прошли несколько метров.
– Глянь, Мироныч, это ж логово! – крикнул Иван, указывая пальцем в сторону густого куста.
– Вижу, – старый охотник поправил на плече ружьё. – Зорок же у тебя, Ванюха, глаз-то. То для дела нашего значимо.
Они подошли вплотную к логову. Осмотрели. Внутри никого, только кругом заметны какие-то следы.
– Волчьи, – сразу определил Мироныч.
– Это точно логово? – с волнением спросил Иван, он жаждал встречи с волчьим выводком. – А то я слышал, их бывает ни одно, и все пустые...
– Погодь, счас глянем, чё за следы, – старика что-то насторожило.
Прошла минута, другая… Молчание нарушил Иван:
– Знаешь, Мироныч, что-то мне кажется, это совсем и не логово волчье, больше на чью-то нору смахивает… Ты глянь, глянь! По-моему, в волчьем логове не должно быть отнорков, ходов, а тут всё хода, хода… Много же их. Как сам думаешь?
– Верно. То барсучья нора. Бывает, чё и употребляют волки-то чужие норы… Сами ж редко роют.
– Ты смотри, какие они…
– А то. Тож разумные!
– Так есть тут волчата? Что скажешь, Мироныч?
Старик не спешил с ответом. Молча, сосредоточенно делал своё дело. Только, когда отпали последние сомнения, он, наконец, подытожил:
− Одно слово, здеся волчица токо собиралась соорудить логово, но, похоже, всё ж отыскала иную нору, боле удобную...
− И что теперь? – по лицу Ивана было видно, что он был немного огорчён случившимся обстоятельством.
− Как чё – шагаем дале!
Охотники ещё дальше углубились в лес, то и дело негромко переговариваясь между собой:
– Знаешь, Мироныч, много всякого наслышан про волков: и плохого, и хорошего...
– Люди, паря, тож всякие бывают...
– И всё-таки они удивительные...
– Это ты верно подметил. Всякое зверьё чудно. Любить вона токо треба, ведать. И тогды зверьё-то о многом поведает. То ж Книга леса…
– Точно, Мироныч.
– Сам-то чё, ещо не доводилось ходить-то на волков?
– Увы, нет, – с сожалением вздохнул Иван – Всё пока лишь по птице всякой. В детстве, правда, с батей раз на медведя бывал…
– А он чё?
– Кто? Батя?! О, он у меня вообще и на медведя не раз ходил, и на глухаря, лисицу, зайца… Лес был его стихией.
– Знамо, знамо...
– Вот только нет его, уж года два, как умер…
– Тяжко, – в голосе старого охотника появились нотки сочувствия. – Ладно, паря, не бери к сердцу! Не томи душу. Жизнь-то всё едино идёт – и нема ей конца, нема. Одни отходят, иные взамен подоспевают – им место…
– Да всё я понимаю, Мироныч! Жизнь, как говорится, продолжается. Но всё равно порой так тошно становится на душе…
– А ты вздумай и ко мне враз приедь! На пару-то и время легче коротать, вона на волков ещо сходим…
– Мироныч, ты что, по правде говоришь? Я ж точно приеду ещё, с превеликой радостью…
– Говорю же, давай!
– Вот это да. Спасибо, Мироныч. Обязательно приеду...
– Ну и ладненько.
– Долго ещё идти? Что-то никого не видать…
– Н-да, чё-то странно, давно ж шагаем, – старый охотник остановился.
Иван тоже остановился:
– Неужели назад повернуть придётся? Как жаль…
– Давай ещо малость, вона к тем кустам-то!
Иван повернул голову, куда указал Мироныч.
– Ага, вижу…
– Тогды пошагали!
И охотники продолжили путь. Вдруг из кустов навстречу выбежала волчица. Она громко завыла, кинулась от охотников в сторону и скрылась за деревьями. От неожиданности Иван оторопел, замер на месте. Мироныч же, наоборот, только оживился. Сразу подал знак напарнику:
− Погодь. Тута её логово, волчицы-то. Оттудова она выбежала, вона…
− Точно? Где? – взяв в руки ружьё, Иван насторожился.
− Сам счас познаешь. Токо одним махом треба…
На этот раз чутьё опытного охотника не подвело. Пройдя ещё немного и углубившись в заросли кустарника, они, к своей радости, обнаружили настоящее волчье логово.
− Глядь зорко, не упусти ничё, − негромко, но твёрдо дал команду Мироныч. – Тута выводок, тута они…
– Точно! Вижу их, – довольно сказал Иван и широко улыбнулся.
– Счас давай, паря, за дело, – Мироныч снял с плеча ружьё, рюкзак.
− А что делать-то?
− Доставать треба! Токо живо, пока их матери нету, – лицо старого охотника было серьёзным.
Едва только охотники приступили к тому, чтобы вытащить из логова волчий выводок, как неизвестно откуда, будто из-под земли, появилась волчица. Рыча, оскалив клыки, она с остервенением бросилась на старого охотника. Не растерявшись, Иван схватил своё ружьё и уже собрался было выстрелить в волчицу… Но та, рванувшись назад, с воем кинулась к кустам. И исчезла. Иван опустил ружьё.
– Эх, не успел оно, – с сожалением вырвалось у него.
– Шевелись, Ванюха! – скомандовал Мироныч.
Когда на поверхности оказались два волчонка, неожиданно волчица предприняла новую попытку подбежать к логову, однако, заметив, что старый охотник уже вскинул ружье, сразу убежала и завыла страшным, отчаянным голосом.
– Как она ревёт, – Иван не сдержался, чтобы не передернуться и не измениться в лице, в то же время почувствовав, как по всему телу пробежала дрожь.
– А ты чево хотел, ведь мать...
– Как думаешь, Мироныч, она опять явится?
– Как пит дать!
– С ними-то чего делать будем? – Иван взглядом показал на тихо скуливших волчат.
– Чево, чево, – старый охотник стал угрюмым. – У тебя-то самово рука смогет на них подняться?
– Н-нет, они ещё совсем малыши, такие забавные...
– А я чё ли зверь какой? Взрослые – одно дело, малые – совсем другое. Равнять-то нече...
– Верно, Мироныч.
– Вытаскиваем остальных...
– Остальных-то нету, – Иван недоумённо посмотрел на старого охотника.
– Как так! – Мироныч не поверил, сам всё проверил. – Точно. Их же должно быть штук шесть! Нда-а... Видать, с этой семьей уж кто-то посчитался...
– Отсюда, наверное, и злоба к людям?
– Всё могет быть. Ладно, нам хотя легче станет, чё их токо двое! Хреново токо, чё волчицу не стрельнули, месть длится, озвереет совсем.
– Что теперь?
– С тако ношей-то далече не уйдёшь. Делать нече, придётся закругляться, паря... Возвратаемся!
Вскоре снова появилась волчица. Она села и пронзительно завыла. Старый охотник опустил на траву скулящего волчонка, взвёл курки ружья и направился в обход. Почуяв недоброе, волчица исчезла. Раздался сначала один выстрел, затем второй. В ту же минуту послышался визг, скуление. Было ясно, что пули задели волчицу. Мироныч подбежал к тому месту, где только что была волчица, присел на корточки и приложил к тёмному пятну руку. Тут же её поднял, понюхал. Сомнений не могло быть, это кровь.
– Что? – поинтересовался подбежавший Иван.
– Вона сколь крови-то... Шибко я её, долго не сдюжит...
– Здорово же ты, Мироныч, стреляешь... Что, за ней?
– Куды тамо, поздновато уж... Не отыщем! Завтра давай...
Охотники продолжили путь. Смеркалось. Снова пошёл дождь. На небе темнело всё больше и больше. Ещё немного, и послышались сначала отдалённые перекаты грома, а потом сразу за яркой вспышкой молнии стали раздаваться громовые удары.
– Не поспеть нам, – проворчал Мироныч.
Гроза приближалась. Вдруг дождь хлынул, как из ведра. Охотники прибавили шаг, побежали, спотыкаясь о кочки. Всю дорогу, почти до самой окраины деревни, за ними бежала раненная волчица. Мироныч и Иван постоянно ощущали её присутствие. То и дело волчица выла страшно и неприятно. Иван не выдержал, вскинул ружье и, не прицеливаясь, нажал на курки. Раздался выстрел, следом – другой. Волчица истошно взвизгнула... И всё стихло.
– Ну, паря, вона и твоя удача, – довольно сказал Мироныч, похлопав напарника по плечу.
– Я же не целился, наугад... Как так, как так, – ничего не понимая, одно и то же твердил Иван.
– Ничё, привыкай, на охоте и тако завсегда…
До своей избушки охотники, уставшие и промокшие до самых костей, добрались только поздно вечером. Слегка перекусив, они сразу легли спать. Волчата поскуливали, звали мать. Но вскоре и они успокоились, прижавшись друг дружке.
Всю ночь шёл дождь. К утру он затих, небо стало проясняться. Охотники поднялись рано. Иван взял на колени одного волчонка, начал с ним играть. Волчонок брыкался, норовил укусить за пальцы, пытался спрыгнуть на дощатый настил и спрятаться куда-нибудь в тёмный угол. Это смешило Ивана.
– Глянь, глянь, Мироныч, какой агрессивный, хоть и маленький, – восторженно говорил он.
– Забавно, – старый охотник ухмыльнулся и почесал свою небритую щеку.
– И всё же что с ними делать-то будем?
– Погодь, так враз не скумекать.
– Ой, да у него же глаза голубые...
– Где! Ну-ка покажь...
– Разве такое бывает?
– Ого! Впервой вижу. Слышь, тако обычно бывает-то у кого недель восемь-пятнадцать, а им-то боле…
Действительно, у волчонка оказались голубые глаза. Это было редкостью. Они были добрыми и в то же время тоскливыми. Ивану стало как-то не по себе. Он смотрел в голубые глаза и ясно чувствовал, как в нём происходит перемена, вдруг рождается что-то удивительное, нежное. В этот момент испытываешь ответственность, стремление покровительствовать слабому.
– По матери тоскует, – Иван нежно погладил волчонка.
– Дитё ведь...
– По-моему, жестоко отдавать его неизвестно кому... А если взять и оставить его у себя? Как думаешь, Мироныч? Знаешь, порой паршиво бывает, когда приходится возвращаться в пустую квартиру... А тут он тебя встретит.
– Какой-то ты, паря, чумной... Молод ещо, а уж туды – одиночеством маешься…
– А вот так оно всё почему-то складывается!
– Токо вота… Послухай. У тя ж квартира! Волку-то – никак не место в городе! Тута всё обмозговать добром треба…
– Обмозгуем! К примеру, квартиру на домик какой сменить… А? Решение-то всегда найдётся!
– Гляди… Тогды одобряю. Кумекаю, такмо оно лучше будет – и для тебя само, и для нево… Ко мне на пару и наезжайте!
– Не знаю, Мироныч… Не знаю.
– Чё опять-то вышло?
– Знаешь… Про ружьё, что выстрелило в меня, вот забыть никак не могу, крепко в памяти засело…
– И чё с тово? – не понял старый охотник.
– Странно всё... Вдруг такие мысли. Может, не случайно всё? Понимаешь, с охотой-то крови только много, зверья всякого сколько убивается… А? Ружьё зря не стреляет... Может, предупреждение то какое было?