Эва видела сон. Странный и пугающий. Она во сне вышла из дома и пошла по пустому месту. Буквально, по пустому. Кругом простиралась пустыня. Ни деревца, ни дома. Перед глазами промелькнула маленькая птичка с радужным опереньем. Ее крылышки быстро трепетали, и слышно было тонкое жужжание, будто пчела пролетела мимо лица.
Идти было некуда. Ни магазинчика напротив, ни соседних домов, увитых зеленым плющом, ни цветущего сквера – ничего. Ни человека, ни ребенка за руку с человеком. Вместо знакомых домов руины. На глазах с шорохом осыпалась стена соседнего, такого красивого еще вчера домика, где жили две старушки, с которыми Эва часто беседовала.
Эва пошла по длинному, потрескавшемуся и местами провалившемуся шоссе, где месяц назад положили новый асфальт. Шла долго. Тишина. Ни одного человека. Нигде ни собаки, ни кошки. Разрушено всё. Вот здесь стояли две высокие многоэтажные башни, внизу роскошные магазины, вверху многочисленные офисы, и смотровые площадки на верхотуре. Две большие груды камней... Недавно она заходила вот сюда, в зоопарк. Пусто. Вместо ворот несколько железяк на земле, выбеленные солнцем скелеты среди остатков разломанных клеток. Давящая на уши тишина. Сады и садики в округе заросли высоким бурьяном, и подступили уже близко дикие леса. Только храм среди этого мертвого хаоса устоял, но стены осели, трещины рассекали серые каменные плиты, балкон угрожающе навис над входом. Эва не решилась войти в храм и пошла дальше. Недавно отстроенное заново здание музея поразило своей ветхостью. Знакомой таблички снаружи не было. Эва осторожно вошла. Почти все стены были оголены, но некоторые картины висели на местах, покрытые сеточкой трещинок и плесенью, перекошенные, или чудом державшиеся на одном гвозде. Одна картина, на которой были изображены первые люди на земле, упала, как только Эва приблизилась, и разломалась на куски, взметнув облако пыли. Эва отскочила от пыльного облака в сторону. Прямо перед ней висела еще одна картина, вся почти черная. На ней был изображен Бог. Эва догадалась, что это Бог по пронзительному взгляду и светлому нимбу над головой. Бог смотрел укоряющим мрачным взором. Вдруг по картине зазмеились трещины, и она с шумом рухнула. В последний момент Эва увидела, как глаза закрылись и нимб погас. На засыпанном мусором полу высилась кучка истлевших обломков, больше похожая на черный пепел. Эва застыла, боясь пошевелиться.
Вдруг среди мусора, почти у самых ног, что-то метнулось в угол... под кучу покореженных рам. Крыса! Худая и облезлая. Эва с ужасом заметила еще одну, крыса сидела на задних лапках и смотрела на Эву злыми глазками. Крыса была поупитанней, она напряженно била тонким хвостом. Возле Эвиной ноги что-то промелькнуло, маленькое и черное. Эва шарахнулась, а крыса молнией метнулась и схватила зубами таракана, тут же заглотнув его. Эвы выбежала из музея, оглядываясь в страхе, не гонится ли за ней мерзкая тварь. Крысы, вечные крысы, они выживают при любых условиях, и еще тараканы. А как же она, она должна выжить или нет?.. Если всё погибло. Она же совсем молодая, полная жизненных соков, и вчера еще всяких мечтаний. У нее никого нет. Ни человека рядом, ни ребенка. И был ли кто-нибудь, она не знает. Эва подняла голову – вверху пустая тусклая бездна. Ни единого солнечного лучика. Вдруг в этой пустоте что-то обозначилось... «Всё кончилось. Люди уничтожили себя. Надо всё начать сначала», - читала она тающие письмена. «Как же я начну, одна?» - вскрикнула Эва. «Ты должна», - и эти слова тоже растаяли в сером небе.

*
Эва проснулась и не могла сразу понять, где явь, где сон. Но, если всё, что она только что видела, только приснилось, то... пусть там и останется, во сне. Что может случиться с ней или с миром?.. Но слова «Ты должна» засели в голове. Вот она как раз никому ничего не должна.
Она накинула легкий цветной халатик и вышла на балкон. Солнце взошло и золотило верхушки деревьев, на голубом небе ни облачка. Эва счастливо улыбнулась. Потянулась от ощущения полной радости и внутреннего покоя, и подошла к яркому цветку в большом горшке – недавно приобрела в цветочном магазине и трепетно за ним ухаживала. Никогда раньше она не заводила цветов, а тут вдруг захотелось. Она даже не спросила у продавца, как он называется. Густо-розовые, почти малиновые цветки на длинных стеблях, в глазированном и разрисованном цветными линиями горшке – на это яркое чудо сразу упал ее глаз, и она купила, не раздумывая. Хотя зашла в магазин за букетом для подруги к дню рождения. Букет роз тоже купила, пусть Ирка порадуется любимым цветочкам.
Эва поливала цветок и одновременно предавалась размышлениям. Неважно, о чем. Можно думать о предстоящей встрече с Иреной – давно не виделись. Можно о прочитанной, наконец, вчера книжке «Унесенные ветром». Все давно прочитали, а она только сейчас. Не любит она любовные романы, хотя, этот особенный. В нем страсти почти настоящие, во всё веришь. Если бы в реальной жизни можно было так верить. Но название романа оставляло тягостное впечатление. Так и её, и всех-всех когда-нибудь унесет, и ничего-никого не останется. А теперь еще этот сон...
Опомнившись – чуть не утопила цветок в воде, Эва отставила лейку. В чем же пойти к Ирке? В джинсах и майке? Но это явно не наряд. Юбки ни одной. Но платье имеется, практически новое. Купленное случайно на распродаже, но вполне миленькое. Правда, на совсем тонких лямках, и спина почти голая. Тем лучше. Пусть Ирка упадет. Она привыкла видеть подругу в джинсах, брюках, в чем угодно, но только не в платье.
Эва засмотрелась на вид с балкона. Из-за него она и сняла эту квартиру, тесную и не слишком удобную, но зато вид!.. Густой зеленый парк, а за ним море синеет. По морю паруса плывут, белые, голубые. Глаз отдыхает, и душа словно напитывается красками и свежестью пространства.
Вдруг перед ее глазами промелькнуло что-то быстрое и маленькое. В секунду оно подлетело совсем близко, и в стремительном полете слышалось тихое жужжание, словно летит пчела. Эва разглядела – крошечная птичка. Она почти нападала на нее, Эве даже пришлось яростно отмахиваться. «Наверно, она решила, что я тоже еда, - подумала Эва, - и не может понять, что это еда так машет руками. Улет».
А птичка всё подлетала и с жужжанием, исходящим от трепещущих ярких крылышек, делала круги вокруг Эвы, словно рассматривала ее с разных сторон и решала вопрос – сесть или не сесть. «Тебе явно нравится мой халатик. Но я не цветок, не думай. Вон стоит цветок, посмотри туда», - опустив руки, тихим голосом, чтобы не спугнуть красивую птичку, говорила, улыбаясь, Эва. Птичка будто поняла ее и устремилась к цветку. Подлетев близко, она зависла перед ним в воздухе и ввела в глубину цветка свой длинный тонкий клюв, не прекращая ни на миг трепетание крылышек и распустив веерообразный хвостик. Иногда она чуть отлетала и на мгновение останавливалась в воздухе, и тогда было хорошо видны ее тонкие как газ, крылья, играющие всеми цветами радуги, хохолок на голове, длинный коралловый клювик, и крошечные, едва заметные ножки. Птичка снова почти ныряла в цветок, и снова отлетала, с воздушной грацией совершая свои акробатические пируэты.
Эва стояла завороженная. Она вспомнила, как называется птичка – колибри! Кажется, они живут в Южной Америке. Как же она сюда прилетела, или здесь всегда живет? А где же она воду пьет?..
Эва вынесла на балкон мисочку с водой, но колибри не обратила внимания. Сделав несколько стремительных кругов, она и вовсе улетела. «Ну да, весь нектар из цветка она уже выпила и полетела искать другой. Улет».
Эва так впечатлилась своей неожиданной гостьей, что сбегала в «птичий» магазинчик и купила яркую поилку – прозрачный циллиндрический баллончик с красным основанием и дырочками внизу – как раз для ее тонкого клювика, и красным подвесным устройством. «Она заметит и прилетит», - решила Эва, наливая воду в поилку и подвешивая её на видное место.
Эва, наконец, позавтракала чаем с бутербродом и села к компьютеру пообщаться с Иреной и рассказать ей про колибри. Ирена не работает, куда ей с тремя детьми, и почти всегда доступна, таскает ноутбук из столовой в кухню, из кухни в ванную, из ванной на террасу повесить белье и понаблюдать, как няня гуляет во дворе с двумя младшими, а старший пребывает в школе до обеда. Муж вкалывает, чтобы прокормить такую ораву и каждое лето вывозит семейку в края, где чистое море и чистые пляжи, не захламленные толпами туристов.
Эва написала Ирке про птичку, пока только буквально три слова, и тут же Ирка ответила. Но птичка её совсем не интересовала. Получилась такая переброска фразами, как раз в Иркином духе, докапываться во всем до донышка, в данном случае предметом обсуждения стала «очень сложная покупка».

ИРЕНА: «Эва, дорогая, причем какие-то птички, мы тут завтра собираемся в Хоум-центр, ну, ты знаешь, где всё для дома, и я список составляю, что надо купить, и этот список уже превышает все мыслимые пределы»
ЭВА: «Ир, я попрошу тебя кое-то мне купить. Я на днях была там, но не купила, и теперь жалею. А вы все равно по всем отделам будете ходить»
ИРЕНА: «Хорошо, Эва. Но оно тебе надо, если не купила? Может, и не надо?»
ЭВА: «Ира, это хлебница. Ничего масштабного, меняющего жизнь кардинально»
ИРЕНА: «Ок. Но, если не купила, значит на то была причина? Ты подумай, у тебя есть время. Хлебница место занимает, крошки собирает... Ей еще место найти надо. А у тебя так тесно в кухне»
ЭВА: «Ирка, я не знала, что хлебница – это так серьезно. Это автомобилю надо место для парковки».
ИРЕНА: «Почему же ты сразу не купила?»

Улет. Последним вопросом Ирка поставила Эву в тупик. Действительно, почему? Вот всегда так. Последнее слово, обычно в виде глубокомысленного вопроса, всегда остается за Иркой. Некоторые люди, вроде Ирки, чересчур заморачиваются философскими измышлениями, так что дело доходит до хлебниц. Хлебница как момент поворота судьбы, или любая мелочь может иметь непредсказуемые последствия. Хорошо, что еще не успела ей про цвет сказать, какой выбрать, что бы тут началось... Эва рассмеялась и написала:
«Ира, ничего не покупай, я передумала. Буду решать этот сложный вопрос позже»
ИРЕНА: «Конечно, это разумно. Подумай хорошенько. У тебя есть еще что?».
У Эвы больше ничего не было. Кроме птички. Которая никого не интересует.

У Эвы не было мужа и не было детей. Полное разочарование в мужчинах настигло ее после расставания с последним и недолгим «любимым». Эва в очередной раз искала работу – пришлось опять уволиться, жирный, наглый и крайне неприятный шеф хотел уложить ее прямо на стол в своем кабинете, почему-то начальники сразу западали на нее, и сразу хотели всего.
Объявлений было много, со знанием компьютера и языков, но почти везде было требование: мужчина. Как будто речь шла о наборе грузчиков. Эва разозлилась и отправилась по такому объявлению. Спросила с порога: «Вам компьютеры нужно переносить или диваны?». Секретарша выпучила нарисованные глаза, а молодой и симпатичный начальник, который навис над ней, тыча пальцем в бумаги и что-то выговаривая, поднял голову. Эву взяли на работу. Фирма солидная, зарплата тоже приличная. А начальник... как всегда, запал. С ним было интересно беседовать, незаметно, но быстро продвинулись от конфет и цветов к постели, и тут тоже всё было отлично, но... его жадность и расчетливость перенести было невозможно. Уже ни конфет, ни цветов, о ресторанах забыто. Он проявлял внимание: каждый день утром подъезжал к подъезду и привозил на работу. Вечером увозил домой. Оставался у Эвы раз в неделю – семья, детки. Но его «подвозки»... Он требовал плату за бензин! И большую красивую любовь, разумеется. «Знаешь, я буду брать такси», - заявила Эва. Начальник обиделся. Когда начальники обижаются, пора увольняться. «Ну да, - сказала на всё это Ирка, - обычное дело. У них всё уже устаканено, рушить не хочется. А поиграть в любовь – пожалуйста. Да еще с такой, как ты. Высокая, талия-то какая, а бедра, а ноги, как не запасть. Женский интеллект для них не причина для ухаживания, а совсем другое. Но жениться?! Зачем, ты же и так позволяешь...». Но Иркин укол был без зависти и осуждения. Подобное за Иркой не водилось. Всем довольные люди не завидуют, нет причины. Но повоспитывать любят.
Ирка и ее Левчик оба невысокие, плотненькие, они сразу приладились друг к другу, и оба безмерно довольны. Эва только радуется, глядя на них. Но не сказать, что ей сильно хочется замуж. Конечно, не все мужики сволочи, наверно, есть и благородные рыцари. Но пока не попадались. Большинству из них нравится чувствовать свое превосходство, они не упустят случая унизить и «поставить дуру на место», и совсем не стремятся заглянуть в душу, больше увлечены другими местами. На такие рассуждения Ирка говорит: «Эвелина, знай себе цену!».
Легко так сказать. Ирка за спиной Левчика чувствует себя уверенно. «Главное в мужчине – хорошая зарплата и плохой аппетит», - шутит Ирка. У Левчика и того и другого достаточно много. И характер мягкий. Поэтому Ирка искренне полагает, что состоять в браке очень хорошо и приятно, она малосведуща в других, незавидных отношениях. Наверно, и слово «альфонс» ей незнакомо. Его цель в союзе с женщиной – комфорт. Когда мужчина пристроится, живет у тебя на всем готовом, после работы придет и со стонами валится на диван, поглядывая оттуда – ужин-то на столе, или еще нет? Ни копейки не даст – все деньги у него в фирму вложены (пойди проверь!), а потом вдруг заявляет, что фирма лопнула, зарплаты нет, жить негде, и он точно теперь погибнет. Если она не даст в долг. И уточняя: «если она его любит». А что его любовь обходится очень дорого, так заикнуться нельзя. Таким образом на альфонса ушло почти два года. Выставила, в конце концов, конечно. С упреками, скандалами, заявлениями: «все вы, женщины, меркантильные жабы, вам мужчина нужен пылесосить ковры и чинить краны!». Как-будто он это умел. «Эвелина, знай себе цену!». Только времени погубленного жалко.
А еще был один, кратковременный совсем. Он идет рядом и постоянно оглядывается на чужие попки. Улет. Мозги у них такие, у всех. Возбуждаются на внешние раздражители. Чем лучше рассмотрел, тем больше кайфа получил. Женская попка как наркотик, как доза. Как же не оглядываться. Ирка хохотала, когда Эва об этом ей рассказывала. Чуть со стула не падала. «А ты что думаешь, твой Лева не такой?». Но дальше Эва не продолжила, переменила тему, а то у подруги лицо стало вытягиваться. Зачем вносить ненужную смуту. Может, Лева, и вправду редкий экземпляр, о каких мечтают женщины.
Когда злость на неудавшиеся отношения проходила, оставалась тихая надежда, что всё непременно изменится к лучшему. Находилась замена, то есть удавалось выбить клин клином, как обычно и делается. Хотя яды безысходности, вспрыснутые в душу, потихоньку начинают отравлять и новые отношения. И иммунитета против этих ядов нет, не вырабатывается. Ну не зря же одна знакомая и зрелая дама сказала, что величайшее несчастье женщины – мужчина её жизни. То есть, какого мужчину ни найдешь, счастья, каким ты его представляешь, не получишь. Ирка представляет исключение.

В конце концов, Эва пришла к неутешительному выводу. Женщины и мужчины настолько разные, что не стоит удивляться, если они не могут понимать друг друга. Ни в чем, ни в каких нюансах. Не напрасно ведь женский организм часто отторгает пересаженные органы, раньше принадлежавшие мужчинам. Ей даже органы его не подходят! Что тут еще скажешь. Об этом «нюансе», почерпнутом из статьи в интернете, Эва не рассказала Ирке. А то вдруг когда-нибудь ей понадобится пересадить почку или кусок печени, и Левка ринется отдать... Пусть живет спокойно и в уверенности, что Левчик всегда и всё ей отдаст, что бы это ни было.

*

Эва надела платье на лямочках, новые туфли, покрутилась перед зеркалом. Рост сто восемьдесят, что тут хорошего? Из-за роста она сутулится, еще со школьных лет. Дылдой обзывали, но зато мячи в баскетбольную корзину с легкостью закидывала. А на школьных вечерах никто не приглашал танцевать, хотя, тогда до ста восьмидесяти еще не хватало сантиметров пяти. Но все мальчишки были ниже ее. Только один был вровень, вот с ним одним и танцевала, и с ним первый роман крутила. Школа закончилась, кончился и роман.
Говорят, что мужчины маленьких предпочитают. Вранье. Они высоких хотят, чтобы утвердиться за их счет. Вот, модель отхватил. Они же всегда как на рынке. Выбирают. Или думают, что они выбирают. Если «модель» не захочет, то и... ясно, что. Добиваться будут. В этом тоже для них кайф, еще больший, чем на попки смотреть.

Эва пришла к Ирке раньше всех гостей. Помочь накрыть на стол. Правда, Ирка ее не допустила. «С такой красотой садись вот сюда, в кресло, под эту картину с тюльпанами. Чтобы тебя сразу было видно». «Ты что, меня замуж отдаешь?», - хихикнула Эва. «Может быть, может быть...», - туманно бормотнула Ирка. У нее мания – замуж выдавать подруг. А может, они не хотят. Эва подарила подруге ее любимые духи «Каботин». Ирка в восторге расцеловала ее, розы поставила в вазу в центре стола.
«Ир, а у меня птичка на балконе, я уже один горшок с цветком купила, завтра еще два куплю, для неё», - стала рассказывать Эва, но Ирена только рассеянно и задумчиво кивала, раскладывая вилки и ножи возле тарелок. Вдруг загадочно произнесла: «Птичка к птичке...». Тут привалили гости, почти скопом, шум, восклицания.
Детей, и своих и пришедших с родителями, удалили в детскую, где для них был накрыт отдельный стол. Оттуда только визги слышались и хлопанье в ладоши – одна мамаша пожертвовала собой и взялась их успешно развлекать. Иногда она появлялась в дверях, с красными от возбуждения щеками и докладывала, во что они сейчас играют.
Когда все расселись за столом сообразно желаниям, рядом с Эвой сел тот мужчина, что с порога воззрился на нее, а потом стоял, как пришпиленный к одному месту, и смотрел. Но не сделал движения, чтобы познакомиться. Ирка сама и усадила их рядом, бросив второпях: «Адом, это Эвелина, то есть, Эва... Эва, это Адом».
Высокий, сероглазый, темные волосы с умеренно короткой стрижкой. То, какую прическу носит мужчина, характеризует его, считала Эва. Очень кототко – деловые. Сухари, одним словом. Если длинные, да еще до плеч – романтичные, частенько с артистическим уклоном – такой мужчина сосредоточен на себе, женщина для него способ развлечься, или того хуже – прислониться к ней и пусть вовсю заботится о принце, а детей желательно не иметь, а то вся забота достанется им – жадным и требующим львиную долю любви писклям. А уж бородатых мужчин Эва вообще не терпела. Они вечно торчат перед зеркалом, холя, подбривая, подстригая и расчесывая свою, неважно какую, густую или хилую бороденку. Они проводят за этим занятием много времени, вместо того, чтобы это время потратить на что-либо более существенное и срочно необходимое для наблюдающей за «процессом» женщины. Нужна ли им вообще женщина, когда есть нечто, требующее постоянно кропотливого ухода и внимания к своему фейсу. Нет на них Петра Первого, который бороды сначала запрещал, а потом разрешил, но уже за плату. И казне приятно, и мужчинам остереженье.

Этот мужчина, что сел рядом, по имени Адом, был просто небрит, с трехдневной или пятидневной щетиной. То ли по моде, то ли нет времени побриться. Эва предпочла бы второй вариант. Сначала оба молчали. Адом ухаживал, подкладывал Эве закуски, наливал вино. Такие обходительные манеры ей понравились, конечно. Но вежливые манеры ни о чем не говорили, «они» все такие сначала.
Вдруг Эва сказала, неожиданно для самой для себя: «А у меня птичка есть на балконе. Маленькая и очень красивая». Далась ей эта птичка. Как будто это всем интересно. Прямо улет, идея-фикс! Сосед отложил вилку. «А поподробнее можно?». Эва охотно стала расписывать, какая она из себя, как интересно летает, как перед цветком зависает, и как это красиво выглядит...». Адом внимательно слушал и кивал. «Колибри!» - сказал он громко, так что некоторые гости оглянулись на него, и продолжил тише:
- Я знаю об этих птицах. Они редко сюда прилетают. Хотя и некоторые особи даже живут здесь, с весны до осени. Наша теплая зима для них холодная, и они улетают.
- А вы откуда всё это знаете? - удивилась Эва.
- Так специальность у меня такая. Я орнитолог.
После паузы он спросил, несколько стеснительно:
- Эва... можно мне к вам придти? Интересно посмотреть... поближе.
Он как бы оправдывался. Значит, на птичку ему интересно посмотреть, а не на хозяйку. Эва считала себя уже хозяйкой колибри, могла разрешить, могла и нет.
- Отчего же нет... приходите.
Он даже танцевать ее не пригласил. Эва танцевала с крупным веселеньким мужчиной, неженатым – как сразу представился, он все время шутил и туго обнимал ее, а сосед сидел задумчиво и иногда поглядывал на Эву. Она скоро высвободилась из навязчивых объятий и вернулась на место. Неженатый проводил ее красноречиво-плотоядным взглядом, сосед усмехнулся. Мало того, что он много знал о птичках, он еще и замечал, что делается рядом. Умник, одним словом, заключила Эва.

Адом пришел в назначенный день и час. Он был так же небрит, то ли три дня, то ли пять. Они пили кофе и посматривали через стеклянную дверь на балкон – птичка не прилетала. Но Эве и так нескучно было. Гость увлек её своими рассказами. Если бы она попала на подобную лекцию, и пятнадцати минут не высидела бы. Но Адом так интересно говорил о жизни птиц, с подробностями и смешными деталями, он вставал, махал руками, словно сам взлетал, изображал повадки разных птиц – перед Эвой будто выступал артист на сцене при одном зрителе.
- А колибри? Ты ничего не рассказал о ней.
- Колибри – моя любовь, - серьезно сказал Адом и сел. - Но их редко удается увидеть вблизи, они же как молнии – рраз! – и мимо. Он бросил взгляд на балкон. - Ну, пока она не прилетела, я тебе расскажу... - Они перешли на ты как-то сразу и обоюдно, никто из двоих этого не предлагал, не успел.
- Красивее этой птицы я не видел. Маленькая, энергичная и быстрая как молния. В ее оперении такая воздушность и необыкновенная роскошь красок – тут может быть и блестящее ожерелье, словно усыпанное золотой пылью, и изумрудно-зеленые перья, на концах переходящие в цвет черного бархата, или крылья бронзовые, со сверкающим металлическим отливом, а то и ярко-розовые или лиловые. А ее необыкновенный полет! Ты его видела! Эти резкие повороты, скорость спусков и взлетов, зависание перед цветком, быстрая еда, точнее, высасывание нектара, и снова она в стремительном полете. Она летает со скоростью 90 километров в час! И единственная в мире птица, способная взлетать и приземляться вертикально, и еще летать назад – ее маневры очень похожи на маневры вертолета. Ее и называют вертолетом. Это маленькое и яркое чудо! Эва, а ты можешь себе представить, что сердце этой крошечной птички в три раза больше желудка, оно занимает внутри половину полости тела...
- Сердце больше желудка... - повторила Эва. - У маленькой птички большое сердце. Она живет сердцем, а не едой...
- Не скажи, - улыбнулся Адом. - Просто она тратит много энергии и у нее быстрый обмен веществ. И еды ей надо много, не только нектар, она поедает всех маленьких букашек, что сидят в цветках.
- Ах, она еще и кровожадная, - рассмеялась Эва. - А я думала, ее только цветочки интересуют.
- Но пойми, что они при полете сжигают столько калорий! Для человека это равносильно съедать 1300 гамбургеров в день и запивать их 60-ю литрами воды. Но человек не тратит столько энергии, поэтому ему и столько гамбургеров не нужно.
- А что ты скажешь об их, хм... семейной жизни?
- Вот-вот, я хотел посмотреть, кто к тебе прилетает. Самец окрашен ярче и он интереснее внешностью, то есть, красками. Самочки более скромных расцветок.
- Тут они, значит, отличаются от... самцов и самок человеческих, - заключила Эва.
- Но это еще не всё о самках. Колибри откладывает только два белых яйца и высиживает их больше двух недель. Потом выкармливает птенцов, тоже сама, супруга и близко не видно. Правда, я пошутил о супруге, семейных пар эти птички не образуют. Они полигамны.
- Ну, тут они точно как люди, очень похоже, - заметила Эва.
- Но люди ведь разные, - не согласилися Адом, - не стоит так обобщать.
- А домик, домик у нее есть?
- Конечно, как у всех птиц. Гнездышно тоже крошечное, его строит самка. А яички больше похожи на горошинки.
- Как бы я хотела, чтобы она построила здесь гнездо...
- А может, это не самка, - предположил Адом, глянул в сторону балкона и быстро встал. - Пойдем, - шепнул он, - только медленно.
Они осторожно открыли дверь и вышли. Птичка, отлетев от поилки, молнией, сверкнув на солнце крылышками, исчезла за перилами.
- Да, это самец, - сказал Адом. - Очень яркий. Давай, постоим тихонько, он вернется, пить хочет. Но гнездышко он у тебя не совьет.
- Жаль, - тихо промолвила Эва.
Они неподвижно стояли минут десять. Колибри вернулся. Совершил, чуть поотдаль, несколько стремительных пируэтов и сел на основание поилки. Просунул в дырочку длинный клювик и стал высасывать воду, ни на секунду не останавливая трепетание радужных крылышек. Напившись, он взлетел вертикально, но, как бы на прощание, совершил возле людей молниеносный полет и с тихим жужжанием снова исчез за перилами.
- Как чудное виденье, - тихо сказала Эва.
Они вернулись в комнату. Эва решила накормить Адома и выставила на стол всё, что нашлось в холодильнике – помидорный салат, ветчину и розовые крупные редиски. Принесла бутылку вина, которое держала на всякий случай, и две, немного зачерствевшие булочки.
- Шика-а-арно, - одобрил Адом, - хоть натюрморт рисуй.
За разговором выпили всё вино и съели всё, что было на столе. Адом собрался уходить.
- Спасибо, - сказал он у двери. - Мне всё очень понравилось. Я сегодня насмотрелся на красоту. На колибри, на шикарный стол... на хозяйку. Я давно столько красоты за один раз не видел. - Он взялся за дверную ручку и, не отрывая глаз от Эвы, спросил неуверенно:
- Можно мне еще придти, как-нибудь?.. Если я тебе не надоел уже сегодня.
- Не как-нибудь, а завтра на обед, - улыбнулась Эва. - Или ты очень занят?
- Нет, - поспешно сказал он. - Я ничем не занят. Ты ничего не делай, я всё принесу.
- И обед не готовить?
- Я всё принесу, - повторил он и прикоснулся губами к ее щеке. Ушел, а Эва вышла на балкон и наблюдала сверху, как он идет по улице, высокий, и размахивает при ходьбе руками. Похожий на большую птицу. Адом вдруг остановился, оглянулся и поднял голову. Помахал Эве рукой, и ей почудилось дуновение возле лица. словно опять пролетела колибри. Но это просто подул свежий предвечерний ветерок.

*

Эва крепко спала и во сне вышла из дома. Перед ней простиралась до горизонта пустыня. Дул сильный ветер, песчинки залепляли лицо, лезли в глаза. Было тоскливо и беспросветно одиноко. Эва попыталась идти, но ноги увязали в песке. Показалось, что песок сейчас затянет её в себя всю, и она никогда не выберется. Не увидит ни зеленых деревьев, ни цветов, ни моря. Эва споткнулась, упала вниз лицом и заплакала. Слезы перемешивались с песком и резали глаза. Она услышала возле уха жужжание, будто пчела летала. Эва с трудом встала, сначала на четвереньки, потом во весь рост. Маленькая птичка носилась над головой, трепеща в полете яркими крылышками. Она принялась отлетать в сторону и возвращаться. Словно звала за собой. Эва пошла, еле переставляя ноги и с трудов вытаскивая их из сыпучей желтой гущи. Птичка всё пролетала вперед, молнией возвращалась, а один раз не вернулась. Эва приблизилась к зеленому оазису. Шагнула в спасительную прохладу, под тень густых деревьев и упала на траву. Когда пришла в себя, поднялась и припала ртом к журчащей струе, вытекающей из тонкой трубки. Вода омывала горячее лицо и стекала в маленькое прозрачное озерцо. Эва почувствовала, что кто-то рядом и подняла голову. Маленькая девочка в коротких шортах стояла в двух шагах и смотрела на Эву.
- Ты кто? - спросила Эва. - А где все?
- Идут, - загадочно ответила девочка и засмеялась, открывая рот с двумя выпавшими зубами. Она пальцем потрогала пустое место во рту, видно было, что это ей нравилось – потеря зубов и гладкое место под пальцем.
Эва улыбнулась. Она почувствовала себя свежей и отдохнувшей, словно не мучилась только что в песчаной пустыне. Она вспомнила себя маленькой и беззубой, и ощущение гладкой десны под пальцем.
- У тебя красивое платье, - сказала девочка. Она подошла близко, потрогала платье и прижалась лицом к ноге Эвы. От ее прикосновения стало так приятно, Эва ничего подобного раньше не ощущала. Девочка оглянулась и воскликнула: «Идут!»
Послышались детские голоса... Эва проснулась.

Она проснулась и глянула на безмятежно спавшего Адома.
- Адик, а у нас могут быть дети?
Он, будто и не спал, сразу ответил:
- Конечно. Обязательно будут.
Он повернулся к Эве и обнял, притягивая ближе.
- Сейчас сразу и начнем. И я больше не буду осторожничать. А то я ведь думал, что ты детей не хочешь...
- С чего ты взял? Хочу. Но только с тобой.
- Я рад. Дети спасут мир. И твой, и мой, и весь.
- Почему ты так сказал? - Эва села на кровати. Адом тоже сел и ответил серьезно:
- Потому что я так думаю. Раньше не особенно об этом думал, а вот недавно... Мне сон несколько раз за последние дни снился. Что мы с тобой идем куда-то, места вокруг пустые, совсем никого, и вдруг за нами бегут дети, дети...
- А сколько? - с любопытством спросила Эва.
- Вот этого не помню. Я не считал, не догадался.
Адом рассмеялся и потянул Эву обратно на постель.
- Много, - шепнул он ей в ухо.
- Улет, - тихо сказала Эва.
- Что? Кто летит? Ты моя маленькая птичка...
«Все-таки им всем нравятся маленькие женщины, - подумала Эва. - Но я – исключение. А если придется вить гнездо одной... Что ж, я справлюсь. Но он единственный на свете мужчина, с которым можно жить. С которым можно спасти себя и весь остальной мир».

За окном зеленели деревья, вдали синело море. На балконе стремительно носились две колибри, то зависая в воздухе, то припадая друг к другу в короткой любви.

Иллюзионист

В первый раз я увидел ее в отделе парфюмерии большого супера. Почему она привлекла мое внимание... Сначала я просто скользнул по ней взглядом и отвернулся. Рассматривал ближнюю полку с разными одеколонами и лосьонами – я пришел сюда, чтобы взять свой обычный, весьма дорогой лосьон для бритья, но, тем не менее, вдруг быстро обернулся... Ну да, не показалось. Эти странные движения рук, то теребящие ремень черной сумки, перекинутый наискосок через грудь, то быстро скользящие куда-то, чтобы тут же вернуться обратно и нервно нырнуть в раскрытое нутро... и слишком напряженное лицо со сжатыми в полоску губами... Эти нервные движения и настороженные взгляды по сторонам были мне так хорошо понятны, хотя я никогда не мог себя видеть со стороны в такие моменты. Я стал следить за ней, это оказалось увлекательно. Я словно видел самого себя. Только никогда не ходил в магазины с сумкой, это слишком опасно. Когда она стояла у кассы и платила за пенальчик помады – всё что она купила, я уже был рядом, почти за ней, через одного человека, держал в руке зеленый флакон с самым дешевым мылом для душа, и теперь получил возможность хорошо рассмотреть ее. Мне не стоило этого делать. Она была красива той самой красотой, которая врезается сначала в память, чтобы потом войти в твою душу, в мозг, во все части тела, но поймешь это не сразу, и уж не в первый момент. Она благополучно уплатила за свою помаду, небрежно кинула ее в сумку и ушла, а я всё стоял и смотрел ей вслед, и очнулся только, когда кассирша спрашивала, видимо, во второй, если не в третий раз, нет ли у меня более мелких денег, чем та купюра, что я ей протянул.
Я вышел на улицу. Конечно, ее уже не было нигде. Тут я сильно на себя разозлился – ведь не взял свой любимый лосьон, и еще нужен был набор бритвенных лезвий, а я засмотрелся и про всё забыл. Конечно, не каждый день встречаешь родственную душу... А какое у нее лицо! Нервное, конечно, неспокойное, но это понятно. А глаза... никогда не видел таких ярких глаз, бирюзовых как море рано утром, когда солнце уже встало. С такими глазами и с таким лицом нельзя быть сильно на виду, она очень рискует. А может быть, ей нравится рисковать. Как и мне.
Я кинул зеленое мыло в ближайшую урну и долго еще в тот вечер бесцельно шатался по улицам. Потом вдруг захотелось выпить чего-нибудь... бренди, а еще лучше – хорошего коньяку. Через полчаса я вышел из дорогого винного магазина, с двумя бутылками пива «Туборг» в пакете – сосед по площадке Гораций (имечко-то, видно, родители большие надежды возлагали), редактор местной газетенки «Гламур», любит этот сорт пива, и на днях обещал зайти вечерком, так что две бутылки в самый раз, а то бы выбросил, оно мне даром не нужно. Как, собственно, не нужен и сосед, напоминающий мне своим еженедельным появлением на пороге об одной моей несостоявшейся мечте. Гораций в своих писаниях остер на язык, а в жизни недотепа, и манерами и какими-то вороватыми движениями похож на мелкого жулика. И халяву любит, так что «Туборг» пригодится. Однажды мне пришла в голову мысль, что я Горацию просто тихо завидую, поэтому и отношусь к нему предвзято. И газета у него вполне на уровне, статейками о проститутках не балуется и пишет свои злободневно - политические обзоры на независимом уровне. И я таскаю каждую неделю пиво для того только, чтобы поговорить с ним на газетно-литературные темы, поболтать об этом Гораций мастак.
Я зашел в какой-то подъезд и аккуратно переложил в пакет с пивом свое приобретение, полюбовавшись на наклейку – да, не ошибся, у этого коньяка замечательный вкус и пьется легко, ну так и стоит весьма прилично... но стоит, смотря для кого.
Придя домой, тут же распечатал бутылку, достал из холодильника лимон. Уже налил коньяк в пузатую рюмку... и вдруг мне расхотелось пить. Навалилась тоска. Снова один. После расставания с Лизой прошло больше года, она уже уехала в другую страну, за моря-океаны, она ни разу не позвонила, она даже перед отлетом не попрощалась, она так меня ненавидела. Как будто от ненависти, в которую обратилась ее любовь, я мог измениться, как будто мог себя переделать. Она считала, что мог, но не хотел. Она не могла понять, что мне нравилось. Настолько, что я предпочел остаться один. Вот такая женщина, что встретилась в магазине... она бы меня поняла. Но я ее больше не увижу. Ее лицо и глаза, ее нервные руки с тонкими пальцами не выходили из головы. И я сильно напился. Не думая о том, что утром надо идти на работу, и подчиненные будут тайком рассматривать начальственное опухшее лицо с темными мешками под глазами, но на самом деле мне без разницы. Я не любил свою работу, хотя она давала хорошие деньги, рекламный бизнес – дело доходное, главное идти в ногу с реальностью и угодить своим клиентам, но для этого существуют два заместителя и три клерка, они свое дело знают, да и я тоже не хуже них разбираюсь, другое дело, что мне неинтересно. Когда-то мечталось о другой стезе, журналистской, но судьба не дала. А может, не судьба, а сам. Уже устроился репортером в приличную газету, несколько удачных обзоров написал, но вот... Задержали меня в одном месте, а наш сотрудник увидел, стоял, оказывается, и наблюдал. Я точно знаю, что он бесился, видя мой быстрый успех, читая мои острые статьи, поэтому и поспешил доложить начальству. А ведь считался моим если не другом, то приятелем. Пришлось уволиться. С моим образованием легко было найти другое место, хотя и в другой области, и я там быстро пошел в гору. Но в глубине души еще долго сожалел о потерянной работе, то было моё. Устроиться в другую газету я тогда даже не пытался, на этой «территории» все обо всех быстро узнают. Оставалось беседовать на журналисткие темы с Горацио. А он с удовольствием, было бы пиво.
Но какой толк в размышлениях о давнем прошлом... Я покачивал в руке бокал и на мгновение в плескавшейся темно-ореховой жидкости колыхнулось лицо... которое я больше не увижу. Я залпом выпил и рухнул на диван.

*
Я ошибся. Я опять увидел ее. Конечно, в магазине, только уже в другом. Я так обрадовался. И мне было весело наблюдать, как ловко у нее получается, и в этот раз она ничуть не нервничала, и тем нравилась мне еще больше. Я ходил следом, но осторожно, стараясь не попадаться ей на глаза. Когда она уже благополучно миновала кассу, уплатив за маленький пакетик с орешками, и проходила через стеклянные раздвижные двери, раздался этот противный и знакомый писк, даже не писк, а свист. Охранник у выхода тут же подскочил и стал настойчиво теснить её обратно в магазин. Я не мог допустить ее унижения и провала, и мгновенно бросился к дверям. Я схватил ее за руку, оттолкнул дюжего парня (у меня карате черный пояс, и ловкости не занимать), мы вместе выскочили из магазина и побежали. На счастье, подкатило свободное такси, и заполошные крики остались позади. Таксист покосился на нас в зеркальце и подмигнул. Мы ехали, я назвал свой адрес и всё косился на ее сумку – мне было интересно. Она заметила и крепче прижала сумку к себе, но лицо ее заметно порозовело. И вдруг громко назвала таксисту какой-то адрес. Тот согласно кивнул. Я запаниковал. Уйдет, и всё закончится. Где и когда мне удастся встретить ее опять. «У меня дома есть отличный кофе», - сказал я, глядя перед собой. Ничего. «И еще есть черствые булочки, тостер и полбутылки красного вина». Опять ничего. И вдруг она повернула ко мне свое лицо и чудные бирюзовые глаза сверкнули прямо на меня. «Отлично, - услышал я. - Я что-то проголодалась».
Неужели буду кормить ее черствыми булочками? Я попросил таксиста остановиться возле большого магазина и подождать несколько минут. Купил ветчины, свежего хлеба и коробку овощного салата. Когда прибежал обратно... сердце по-заячьи трепыхнулось – такси на месте не было. Какой я идиот. Она спокойненько уехала, и поужинает совсем в другом месте, разве нужен ей свидетель своей неудачи. Тут я услышал гудки и глянул в ту сторону. Мое такси меня ожидало, оно просто переместилось на несколько метров вперед.
Но ужинал я всё равно один. Она вдруг передумала ехать ко мне. Сказала, что совсем забыла, и ее ждут в другом месте. Так всегда говорят женщины, когда хотят отказаться. Пока я ходил за покупками, она, видимо, по-другому оценила ситуацию и решила, что... Лучше бы я ей предложил черствые булочки, чем вот так... Но телефон свой она всё же мне дала, как бы в утешение. И сказала, бросив взгляд на мой увесистый пакет и открывая дверцу: «Приятного аппетита...». Поиздевалась напоследок. Может, и номер телефона соврала. Но проверять я пока не хотел. Я всю жизнь предпочитал иллюзии. Мама так и называла меня – иллюзионист. Правда жизни мне всегда была не нужна, она меня коробила. Мое детство прошло ужасно. Я был, можно сказать, на самом дне. Или, говоря правильным языком, имел среди сверстников очень низкий статус. Несмотря на имя Рембо, которое я себе придумал – вместо Рема, или Ромы – как меня называла мама. Чтобы повысить себе цену, звучного имени оказалось недостаточно, но я для заветного статуса был готов на многое. Так, у меня стали появляться разные и ценившиеся среди одноклассников предметы: значки, блокнотики, ручки, яркие безделушки. Я ими щедро делился, ведь эти вещички мне ничего не стоили, они не принадлежали никому. Но однажды я едва не попался в книжном магазине, и больше заходить туда не рисковал. И быстро догадался о других источниках. Теперь я уже ничего не раздавал, я только брал. Сосед по парте как-то увидел у меня ластик со знакомой картинкой, другой мальчик поднял с полу выскочивший у меня из пальцев маленький ножик и закричал: «Где ты его взял, это мой!». Мою сумку вытряхнули на пол... Ни о каком статусе больше речь идти не могла. Ни маме, ни директору я объяснить свои поступки не мог. Нашел и всё.
Меня перевели в другую школу. Чтобы я обрел новый и хороший статус. Но я уже не мог остановиться. И всё, что я «находил», я рассовывал дома по ящикам и углам, но мама обнаруживала, и разборки начинались по новой. Я не мог ничего объяснить. Мне просто сильно хотелось это делать, и последствия меня почему-то не слишком волновали, они только будоражили и создавали новые иллюзии: «а если я вот так... а если я здесь... а вот я возьму эту штучку... и никто не узнает, и мне ничего не будет...». Порой я действовал не спонтанно, а тщательно всё планировал. И тогда получал большее удовлетворение от результата, ощущение, что я могу всё. И эта иллюзия была самой лучшей и прекрасной. Я поменял еще две школы, но меня уже ничего не могло изменить.
Всё же я получил образование, даже успешно закончил университет. Среди сокурсников пользовался тем самым хорошим статусом, который ускользал от меня в школе. Я у них ни разу ничего не... Для удовлетворения моей страсти теперь находились другие места, более интересные. Как и предметы, которые я брал в этих местах, были значительно интереснее прежних ручек и блокнотиков. Эти супермаркеты, там витрины сами намекают: «возьми и иди». Есть товары, не маркированные специальным магнитным маячком, и таких немало. А можно эту штучку оторвать – умеючи всё можно. Иногда меня задерживали, но отпускали – вид у меня такой, что в рассеянность и забывчивость верили безоговорочно. Отличный костюм, или пальто, всё прекрасно выглядит, очки к тому же чисто профессорские. И улыбка стеснительно-извинительная. Ну забыл, задумался, и положил в сумку, с кем не бывает. Потом я придумал, как подстраховаться. Из-за этого Лиза меня и бросила. Хотела мой пиджак почистить или погладить – уж не знаю, и увидела пришитые внутри рукавов карманы. Она решила, что это уже слишком. И сказала тихо: «Рем, а ты ведь не клептоман. Может, и был им когда-то, а сейчас нет. Ты делаешь всё сознательно. А, Рем? Ты отдаешь себе отчет в том, что совершаешь. Рембо, ты вор. Нет, ты – мелкий воришка. Я думала, ты болен, а ты совершенно здоров». Её голос к концу тирады задрожал. Лиза была не права. Я себя не считал ни больным, ни здоровым. Я такой как есть. В меру высокий, в меру красивый, в меру спортивный – каратист Рембо. Не устраиваю – скатертью шоссе! Лишь бы я сам себя устраивал, человек должен быть в ладу с самим собой. Как только этот баланс нарушается, тогда плохо. Тогда страдания, переживания, нервные горячки и суициды с девятого этажа – всего этого добра полно в телевизоре.
Я ей тогда ответил на обвинения: «Брось, Лиз. Ты другого мужика нашла, так и скажи, не юли». У нее аж слезы в глазах закипели. Хотела что-то сказать, а только рот открывала, как рыба. И кинулась собирать чемодан. Я ушел, чтобы не наблюдать эту картину на публику. Демонстративно надел другой пиджак. Сходил в магазин, купил всякой ерунды – орешков, чипсов... и прихватил дорогую шоколадку в красивой обертке – мелочь, но приятно. Пиджаков у меня несколько, но фасон один.
Вернулся – в квартире никого. На столике возле дивана лежат жемчужные бусы, на полу золотая брошка. Еще раскиданы вещички разные. Всё дорогое, мои подарки. За некоторые даже уплачено – вместе выбирали. Ну что ж, вольному воля. После ее обвинений нам вдвоем было уже делать нечего. Если понадобится, я могу привести девушку с улицы. И ей будет всё равно, чем я занимаюсь в свободное время.
Но теперь у меня есть Агата. Ну, не есть еще, но будет. В этом я почему-то был уверен. Чтобы подкрепить свою уверенность каким-нибудь действием, надо было позвонить. Позвоню и пойду за подарком, решил я.
Позвонил. Она меня сразу узнала, ничего не переспрашивала, когда начинают переспрашивать – а вы кто, ах, я вас не помню и т.д., – отсюда и начинаются маленькие лжи, потом они вырастают и становятся большими, и заменяют собой всякую искренность. Терпеть не могу, когда женщина лжет или притворяется у тебя на глазах. Я тоже предпочитаю не врать, просто есть вещи, которые я скрываю, или проще сказать – о них умалчиваю. Это незыблемое право мужчины – о чем-то сказать, о чем-то промолчать. Агата меня приятно порадовала. Она не жеманилась, не говорила, что занята и у нее другие планы, просто согласилась на свидание. Не удержалась и хихикнула в трубку, когда я сказал, как меня зовут – Рембо. «А можно сократить? - спросила она, - а то как-то... слишком сильно звучит, как в кино». «Можно», - сказал я. «Тогда Рем. Ничего?». А меня так и Лиза звала. И все другие так называют. Хотя, конечно, полное имя мне нравится больше.
До вечера еще было достаточно времени, и я поехал в магазин. На такси. Что у меня есть машина, знают только мои подчиненные – соблюдая свой начальственный статус, я вынужден ею пользоваться. И тщательно скрывать, как я не люблю это дело – сидеть за рулем, быть в напряжении, постоянно ожидая чего-нибудь неожиданного и стрессового. Дорожные неприятности словно знают о моих страхах и то и дело на меня сваливаются. В результате: нервозные перепалки с другим водителем, объяснения с полицией, страховой компанией, денежные затраты на ремонт или своей или чужой машины... всё это так противно и портит настроение и нервы. Нервы я должен беречь. Я должен быть спокоен и уравновешен. Ужасно, когда лицо дергается, бегают глаза и дрожат руки.
Я медленно проходил вдоль полок и витрин... Колготки с изображенными на упаковках стройными ножками... я не знаю ее размера, и для первого свидания вообще это дарить недопустимо. Но разве на будущее... Вот конфеты хорошо бы... но слишком коробки большие... надо поискать маленькую упаковку. Я остановился возле витрины с духами. Обилие и разнообразие коробочек угнетало. Какие она любит? Какие ей бы понравились? Я брызнул на ладонь из пробного флакона, поднес к лицу... нет, очень резкий запах и сладкий, будто откусил пирожное. Брызнул из другой бутылочки на другую руку, втянул носом... другое дело, приятная свежесть, похоже на сирень... Я всегда любил запах сирени, запах весны. Весной я встретил Альку, свою первую любовь, студенческую. Тогда сиреневые кусты цвели повсюду, белые и фиолетовые гроздья заполонили весь мир, и мы вдвоем наслаждались друг другом и ароматом сирени, пронизывающем воздух вокруг нас. А через год мы расстались. Тоже весной, и сирень почему-то почти не цвела. Или мы ее не заметили.
«Устала я от тебя, Ромик, - сказала она. - Я никак не могу понять. Вот всё это, - она показывала пальцем на комод, на полки, уставленные разной мелочью: статуэтки, сувенирные часы, разные коробочки неизвестно с чем внутри – я сам уже не помнил, - ты воруешь эти штучки из любви к острым ощущениям, или ты просто болен, и тебе надо лечиться. А? Что ты молчишь?». «Я здоров», - буркнул я, - наблюдая, как Алька, изгибаясь тонкой фигуркой и откидывая назад длинные светлые волосы, падающие на бледное узкое лицо, медленно собирает по комнате свои вещички и поглядывает на меня, словно ожидая, что я ее остановлю, обниму и затолкаю ногой под кровать ее потертый чемоданишко. Как уже было один раз. Но я отвернулся. Не хотел, чтобы она увидела мое расстроенное лицо. Алька не понимала, почему я не могу измениться, почему я не могу «всё это бросить», и жить как все вокруг, «спокойно и достойно» - как она любила повторять. Я бы мог ей сказать, что так жить, как она хочет, мне не интересно. Но не сказал. Я тоже уже устал от бесконечных объяснений и выяснений.
Алька ушла. Я не удерживал ее ни словом, ни жестом. Я считал, что женщину удержать невозможно, да и не нужно, если она от тебя чего-то требует взамен. Жертв требует. Я не такой сильный, чтобы жертвовать собой. К своему удивлению, я страдал недолго. Я помнил Альку, как помнят что-то очень хорошее и трогательное, но не мучился. Я решил заняться своим физическим развитием и записался на карате. Случаются ситуации, и нередко, когда нужна быстрота реакции, сильные руки и ноги, безупречное владение своим телом. Карате меня увлекло, я почти не пропускал занятия. Продвижение по службе, карате и изредка женщины – в этом была моя видимая миру жизнь. После ухода от меня Лизы я некоторое время был в прострации, ничего не хотелось, ни работать, ни разговаривать, ни в магазины ходить. Но длилось это состояние, к счастью, недолго. Жизнь пошла прежним путем, только иногда одинокие вечера угнетали. А теперь я нашел Агату, эта женщина... я чувствую, что она мне подходит, у нас с ней много общего, у нас с ней... да что говорить, уже одно то, что она не станет меня упрекать, и примет таким, как я есть, меня радует и здорово вдохновляет.
Но, после всех приятных и обнадеживающих соображений, я вдруг начал сомневаться. А что, если я не понравлюсь ей как мужчина? Или у нее уже есть муж, любовник, и она согласилась на свидание просто из любопытства, с женщинами это бывает, я сталкивался. Придет, осмотрит тебя, выспросит всё, что пожелает, и ускачет, даже не сказав спасибо за приличный обед в ресторане, и в уме, который у таких особ он вместо записной кижки, поставит галочку – еще один поклонник, и даже будет иногда названивать и ложно-заинтересованным голоском спрашивать «как дела». Я в таких случаях отвечаю: «Поздравь, вчера женился». И с усмешкой слушаю короткие гудки в трубке.
Духи Агате понравились, это было видно. Она с удовольствием рассматривала коробочку, открыла ее, вынула флакончик, слегка брызнула себе на запястье, задумчиво нюхала. И вдруг призналась: «Мне никогда еще не дарили духов». Глядя на мое изумленное лицо, рассмеялась. И тут же сказала серьезно и грустно: «Потому что у меня их много... и они не имеют для меня никакой цены. Они «не подаренные». Я не знал, что сказать, глянул на ее почти нетронутое блюдо с креветками и предложил выпить «за хорошее настроение». Потом мы выпили за хорошую погоду, потом за удачу, официант нам принес еще бутылку вина, я сказал «за духи!» и спросил, какие же подарки ей дарит муж. «Никакие, - просто ответила она. - Я не была замужем. От меня ушли два жениха». Я был потрясен. Всё это было так похоже на мою жизнь. Агата допила свой бокал до дна и спокойно продолжила: «Им не подошел мой образ жизни. Правда, каждый успел подарить мне по кольцу, вот, я их ношу...», - она протянула мне руку, на тонких, нервно подрагивающих, пальцах одно колечко было с синим камнем, другое с розовым. Я твердо решил не дарить ей кольцо. Хорошо, что она мне рассказала. Агата мне так нравилась, что мысленно я ей уже подарил все духи, все колготки и все безделушки, что заполняют магазинные полки. Я ей подарю браслет, решил я. Самый красивый, какой увижу.
Через неделю мы договорились, что она переедет ко мне. Агата жила вместе со своей старой теткой, но они давно не ладили, тетка даже не заходила к ней в комнату, чему Агата была очень рада, «у меня там слишком всё на виду», - туманно пояснила она, но и так ее понял. Эту женщину я понимал с полуслова. Перед переселением Агаты ко мне, я смел с полок всю ерунду, сложил в большую коробку и унес в кладовку. Оставил только две бронзовые египетские статуэтки – они мне самому нравились. Агате они тоже понравились, «дорогие, наверно», сказала она. Агата была очень неспокойна, иногда задумывалась, и со стеснительной улыбкой уклонялась от моих рук. Когда мы сели ужинать – я всё приготовил сам! – и я уже откупорил бутылку красного вина, и разлил по бокалам, Агата сказала: «Я напрасно сюда переехала. Я поспешила. Я не должна была... Ты ничего обо мне не знаешь. Я тебе сейчас расскажу, и сегодня же... нет, завтра вернусь к тетке. Кстати, я там много своих вещей оставила».
Я усмехнулся. Это она обо мне не знает. Ну, пусть рассказывает, если ей так будет легче и спокойнее. Я откинулся на спинку кресла и ободряюще улыбнулся Агате. Из всего, что она до сих пор сказала, мне понравилось слово «завтра». Оно означало, что на самом деле она хочет быть со мной, и совсем не стремится уйти.
«Я воровка. Клептоманка – по научному... Почему ты улыбаешься? Тебе смешно?». Я поспешил заверить, что я вовсе не смеюсь и не улыбаюсь, это я сморщился от оливки – раскусил, а она оказалась кислая. Агата взяла из вазочки оливку и медленно ее разжевала, по-моему, она даже не поняла вкуса. Она словно хотела оттянуть продолжение своих признаний, отпила вина, покрутила на запястье серебряный, с большим голубым опалом, браслет, полюбовалась им... свои кольца она уже не носила, что меня весьма радовало – к черту бывших женихов. Наконец, она решилась и продолжила. Я узнал много интересного. У женщин всё происходит совсем иначе, слишком они чувствительны и склонны каждое свое движение рассматривать под микроскопом и копаться в своих ощущениях и переживаниях.
«Ты знаешь, как это бывает, когда от чего-нибудь мучаешься... Нет, ты не знаешь! Я хорошо понимаю, что поступаю ужасно, предосудительно, но я давно не в состоянии собой управлять и себя контролировать. То, что я беру, часто не представляет никакой ценности, но я испытываю после удачи такое удовлетворение, такое довольство собой, как после... Ну, ты понимаешь, о чем я... Самое ужасное, что я нисколько не раскаиваюсь. Иногда случается, что я наберу чересчур много... но положить на место не получается, не хочется возвращать и всё. Несколько раз меня останавливали и пытались проверить, но я так смотрела в глаза охраннику, что он сразу тушевался, а один попросил мой номер телефона. По-настоящему задержали только один раз, я три дня просидела в одиночной камере... У меня были деньги, и я откупилась. Есть уже несколько магазинов, куда я не захожу, боюсь, что узнают. У меня дома помады больше сотни тюбиков... После посещения магазинов я обнаруживаю у себя в карманах пудру, тушь, конфеты, орешки и шоколадки. Я опустилась до того, что стащила дешевые серьги у своей давней подруги, так они мне понравились, и я не смогла устоять. Когда вернулась домой, меня до того замучило чувство вины, что я их выбросила в унитаз. Рем, я осознаю, что делаю! Но уже потом. И я не могу остановиться. Я вроде алкоголика, которого тянет к спиртному, или как больных булимией тянет к еде, с такой же силой меня тянет украсть, взять, я не в силах с собой бороться, мной овладевает наваждение, я себе не отдаю отчета в происходящем, порой я даже не особенно скрываюсь...».
Когда в глазах у Агаты заблестели слезы, а поток ее речи иссяк, я налил нам вина, и мы оба молча выпили. Нет, у меня происходит по-другому. Я просто не хочу платить. И порой беру какую-нибудь чепуху, и сознание того, что я не отдам за неё свои деньги, воодушевляет меня. Я испытываю такой прилив адреналина, такое несравнимое ни с чем удовольствие, и воспринимаю всё это как увлекательную игру, в которой должен получить приз. Я просто играю, значит, я здоров. Я давно это понял. У Агаты всё иначе. Она не может остановиться, а я могу. Но не хочу. Мне это нравится. Мы оба испытываем удовлетворение, но у нас это происходит по-разному. И смотрим на свои поступки совсем по-разному. «Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, - продолжила Агата, заглядывая мне в глаза, явно ища в них если не сочувствия, то понимания. Видимо, она расценила мое молчание, как осуждение. - Да, мне надо лечиться, я должна. Я даже пробовала, но после первой беседы с психиатром я сбежала оттуда. Вопросы, которые он мне задавал, заглядывая в бумажку, были неприятны. Он хотел, чтобы я вывернулась перед ним наизнанку... Рем, ты мне поможешь? Ты уже помог один раз, когда мы вместе убежали». «Чем же я тебе помогу?», - спросил я. Агата своими переживаниями и последним вопросом поставила меня в тупик. Я хотел совсем другого от нее, а не мольбы о помощи. Накануне, среди ночи я проснулся и размечтался, как у нас вместе всё будет весело и ловко, в опасные моменты мы будем подавать друг другу сигналы, я уже задумал разработать целую систему сигналов, какая же начнется у нас интересная жизнь, с такой женщиной всё будет удаваться, если от нее охранники глаз не могут отвести, то я уже с первой встречи пропал, потонул в ее бирюзовых глазах. А теперь, кажется, все мои мечты побоку. Мало того, теперь я должен буду скрывать от нее самого себя, настоящего. Опять всё будет как раньше, как было с Алькой, Лизой, только теперь еще хуже. А вдруг она тоже вздумает погладить или почистить мой пиджак?.. От этой мысли я даже содрогнулся. Я должен с Агатой расстаться, и как можно быстрее.
Но расстаться с ней я не смог. После ночи нашей любви я даже помыслить на эту тему был не в состоянии. А она смотрела на меня нежными и преданными глазами, обнимала, гладила меня и мой пиджак, просила, чтобы я вернулся с работы пораньше, и поклялась никуда без меня не выходить и вообще забыть, что на свете существуют магазины. Значит, в магазины я должен ходить один, как раньше. И не будет у меня подруги, о которой я было размечтался. Агата об одном твердит, чтобы я нашел способ ей помочь.
Так прошло две недели. Я дал Агате вторую пару ключей от своей квартиры и убедил ее не спешить искать работу – ее недавно уволили с должности секретарши по причине «несоответствия должности». Секретарша обязана идти навстречу всем пожеланиям начальника, он долго ее в этом убеждал, но не убедил, и уволил. Я понимал ее начальника. Видеть перед собой ежедневно упрямые и несогласные бирюзовые глаза, и еще эту фигуру и умопомрачительную походку – да надо ангелом быть или евнухом, чтобы не уволить. И я тоже не знал, как я её «уволю», то есть, расстанусь. Тут мне явилась совсем неожиданная мысль: бросить всё это к чертям, вести себя как все люди – как все нормальные люди, я ведь все-таки понимал, что веду себя ненормально в общепринятом смысле. И не понадобится уже Агате никакая помощь, ни моя, ни психиатра, я ее вылечу нашей любовью. И себя заодно. Ох, как я тут размечтался, сам себя не узнавал – мечтательность не мой образ жизни и поведения, иллюзии давно меня оставили, но вот...
Так, в приятных думах я бродил после работы по суперу, кидал в тележку пакеты с едой, положил две бутылки красного вина – Агата этот сорт любит, и встал, разглядывая заманчивые коньячные этикетки на плоских бутылках. Дорого, черт возьми. Ну и что? Или мы ничего уже не умеем?.. Видеокамеры следят, конечно, но ведь как повернуться, как наклониться... всё! Вдруг я ощутил смутное беспокойство и огляделся. Ничего опасного, пара покупателей в конце прохода, еще мелькнул сбоку женский силуэт и исчез за полками. Но мне всё равно казалось, что за мной наблюдают, и я предпочел поспешить к выходу, к кассам. Заплатив за покупки из тележки, с тяжелым пакетом в руке я двинулся к выходу. И вдруг увидел перед собой арку... еще на прошлой неделе ее здесь не было! Но было поздно, я уже шагнул под нее, я переступил незримую черту, об этом тут же возвестил свистящий на противной высокой ноте тревожный сигнал. Я настолько ничего подобного не ожидал, что был в полном ступоре, и даже требование охранника немедленно снять пиджак, пока он этого не сделал вместо меня, не вывело меня из оцепенения. Дюжий молодец вынул из потайного кармана моего пиджака коньячную бутылку и высоко поднял ее, показывая выскочившей из-за кассы кассирше и столпившимся невесть откуда людям. Я только надеялся, что среди них не окажется в этот час знакомых и зло посмотрел туда... Агата! Стоит и смотрит. Никогда мне не забыть её отчаянный взгляд, сколько в нем было страдания, разочарования и безнадежной тоски. Только ее глаза, единственные на свете, могли всё это выразить. Ну что ж, теперь она поняла, что я ничем не смогу ей помочь. Но она уже не узнает, что я очень хотел. Еще немного усилий, и я бы смог. Ну зачем, зачем она зашла в магазин, зачем она меня увидела, зачем стала следить за мной...
Мне дали за кражу коньяка восемь месяцев. Это немного. Если не учитывать, что я потерял работу и достойный статус среди своих, теперь уже бывших, сотрудников. Первый месяц я еще надеялся. Женщины, они сентиментальны и жалостливы. Второй месяц я уже не ждал её. Мой обман, видимо, оказался слишком жесток для ее открытой и чувствительной души, и труден для ее понимания. Хотя должно было быть наооборот. Кто, как не Агата, должна меня понять? Если бы она пришла, я бы ей сказал, что очень хотел ей помочь, уже был готов ее спасти, но не успел. Я верил в эту сказку, сочиненную мной для себя, а что мне оставалось делать. Не вешаться же на оконной решетке, у меня ни шнурков, ни галстука нет. Да и потом... я люблю жизнь. Я люблю женщину с бирюзовыми доверчивыми глазами. Если бы она пришла, я бы больше никогда не... Хотя я понимал, что она не придет. Ну, а вдруг?.. Верить в свои иллюзии – всё, что мне остается. Ведь надо же во что-то верить. Я не Рембо, а всего лишь Рем, и силы черпаю не в мускулах, а внутри себя.
Однажды пришла в голову спасительная идея. Я заявлю, что я клептоман. И мне надо лечиться. Я потребую психиатра, повторю ему всё, что рассказывала мне Агата, и он мне безусловно поверит, потом, с полученной от него справкой о болезни я смогу жить дальше так, как мне захочется. Я очень воодушевился своей идеей, вполне безупречной.
Психиатр с сомнением отнесся к моему заявлению. И доложил тюремному начальству, что я обыкновенный вор. И хочу увильнуть от отбывания наказания. Ну да, Агата ведь говорила, что больные клептоманией почти никогда не признаются в этом. Им легче сказать, что они преступники, воры. Когда я выйду отсюда... у меня ведь сохранился ее телефон... А что я ей скажу, что?.. Я придумаю. Время у меня еще есть.