Тысяча двести восемьдесят часов до зимы

Бессонницей травы звенит река,
пока ещё сиреневые тени
в тепло песка врисовывает ленно
скупой закат. Всего лишь час, пока

в овраги парка спустится туман,
с берёзы лист слетит сусальным златом –
его нашьёт, как яркую заплату,
бездомный ветер на пустой карман.

Пока ещё лиловый горизонт
неспешно стянет над землёю небо
в распахнутый упруго звёздный зонт.
Многоголосье уличного бреда

начнёт стихать, дробясь: на звонкий лёд
последнего - «До парка» лишь - трамвая;
на лай дворняги, что бредёт, хромая;
измучивший сознание полёт

зудящего над прудом комара.
Почти экватор осени… Пока
ещё не стынут лужи по утрам,
пока не серебрится по пескам

аллей холодный иней, и пока
заплаканная зимняя тоска
промедлила с истерикой. Пока...


Когда всё заканчивается…

В пожелтевших газетах стареют следы новостей..
Остывающим чаем пишу в безвремение письма -
помнишь, Павич писал так пейзажи?.. Мой дом опустел.
Тишина по нему осторожно крадётся по-лисьи..
Умирают кленовые листья ещё налету,
в побледневших прожилках всё призрачней линии судеб.
Это осень…в душе.. И тепла, вероятно, не будет.
Не успели зайти до сезона дождей за черту.
За черту неудач, нелюбви, и обид, и потерь,
одиночеств вдвоём, суеты в безразличии взглядов..
Между мной и тобой заколочена, заперта дверь.
Мы ключи подобрать не смогли… а теперь и не надо..


Сны об Индии... тень востока...
(СонетнаяМатрёшка)

Нева мосты сомкнула на покой.
Зима морозит до бескровья сердце.
Сезон молчанья, и не отогреться –
так зарастают раны тишиной.

На тонкой коже побледнела хна.
Имбирь и кофе – в чашке постояльцы.
Мундштук слоновой кости в длинных пальцах.
Во взгляде к небу стылая луна,

продрогший ангел, шпили, плач ветров,
уснувший город и стихи о лете.
Струится тень востока в зыбком свете.

По коридорам эхо сквозняков –
«Ом мани падме хум». И на рассвете
приснится горсточка шафранных снов…
..
.
сезон молчанья//так зарастают раны//на тонкой коже
имбирь и кофе//мундштук слоновой кости//во взгляде к небу
продрогший ангел, шпили//уснувший город
струится тень востока//по коридорам


Воля к жизни... 
(Сонетная Матрёшка)

Зеркальный лёд не выдохнул тепла…
Чужим лицом застыло отраженье.
Немеют губы и блуждают тени –
утерянные перья из крыла.

Оплачет осень судьбы хрупких птах,
и жизнь угаснет солнцем при затменьи.
Им не успеть вернуться, без сомненья
уснут навеки в зимних берегах.

Но воля к жизни больше, чем судьба,
и хватит силы в слабости ладоней
поверив, задержаться в тихом звоне –

в подлунном мире бьют колокола,
и слышатся за вдохом, в слабом стоне
в молитве обращённые слова.
.
немеют губы // утерянные перья // оплачет осень
и жизнь угаснет // им не успеть вернуться // уснут навеки
но воля к жизни больше // и хватит силы
поверив, задержаться // в подлунном мире


На тысячи вечностей

Терракотовый воин на верность не нам присягал.
За мгновение тысячи лет прикоснулись к Лишаню.
Охраняет в молчании армия Цинь Шихуана.
Император Стреноживший Время - он, видимо, знал…

Он наверное знал о вселенской бездонной тоске,
захлебнувшейся слепнущим солнцем, погашенном в ливнях,
одиночество – чувство, которое не осчастливит
ни царей, ни богатых лишь живностью на волоске…

Облекаются дни в непосильную радость из снов
ожиданьем, что всё впереди и что всё ещё будет…
За грудиною гулко стучит терракотовый бубен,
присягая на тысячи вечностей слову л ю б о в ь…


Письма на манжетах лета

Ну, здравствуй… А у нас всё так же жарко.
Дела? – аврал и вечная запарка.
Домой, как прежде, возвращаюсь парком,
где вечный дед на лавочке с цигаркой…

Сонет? – давно заменен пресной прозой.
А в рифмах, через раз, мимозы-розы,
ну, может, иногда ещё – стрекозы,
и, в крайнем случае, бывают лозы.

Да, у знакомых суд по неоплате
долгов квартирных. В неопрятном платье
в гримёрке травести манерно плачет –
дешёвый глянец в дорогом формате…

Всё, в общем, хорошо!.. Ну, что ещё?..
Перед грозой слегка саднит плечо...
А послезавтра будет профзачёт –
начальник разлюбезный ушлый чёрт…

Сегодня лопнул кокон шелкопряда
во сне... К чему б?.. И страшно было падать
в колодец со стены чужого сада,
но голос чей-то всё твердил: «так надо»…

А завтра снова середина лета.
И дни, как марки авиа-конвертов
летят. Пишу записки на манжетах –
зародыши несложенных сонетов…

По-европейски брошу в кружку чаю.
Неправильно заварен? – знаю, знаю…
У горизонта ночь в рассвете тает…
А, знаешь… я немыслимо скучаю!


Так начиналось Первое Утро

чувствуешь?..

как мятные осы вонзаются в плоть рассвета…
роса розы наполняется глубиной под взглядом младенца…
облетает алым лоскутным мотыльком последний лепесток мака…

видишь?..

это костяной гребень моста скрепил волнами волосы реки…
коралловое солнце запуталось в браслетах на тонких щиколотках ночи...
изумрудные стрекозы перенесли на прозрачных крылышках тени вчерашнего вечера...
ветра разбросали алмазное крошево по шифону небес…

слышишь?..

тёплые капли шепчут о вечности в промежутках твоих шагов…
маленькой улиткой ворочается свернувшаяся на прохладной ладони печаль…
камни мостовой источают слёзы, мечтая о небе...
меж вдохом и выдохом старятся мысли…

помнишь?..

синяя птица роняла гречишное зерно в сердцевину цветка жизни…
счастье вплетало ленты радости в ожидание…

знаешь?..

так начиналось Первое Утро…

знаешь…
помнишь…
слышишь…
видишь…
чувствуешь…


***

А знаешь, я без тебя скучаю…

Без скольжения воздуха за тобой,
твоей улыбки.
Без твоего легкомысленного щебета в трубке.
Без звука солнечного дня,
играющего твоим лучистым смычком на скрипке…

Сколько же лет прошло?

Лепестковым водоворотом чаинки в зелёном чае…
Курю одну за другой…
А ты всё так же смотришь в окно
с той фотографии,
где мы вдвоём,
и взгляд твой задумчиво-печален…

А помнишь,
как бледно-розовым шаром солнце
к нам по утрам в окошко стучалось.
И ты ловила в изгибы запястий тонких
его лучи-браслеты, так нежно мне улыбаясь…
И наши ночи –
в прозрачности лунных бликов
едва мерцала жемчужная матовость кожи.
Атласный ковёр
из клевера и повилики
стелился для нас желанным свадебным ложем…

Я чёрной строкою переписал тогда
наши с тобою
звенящие дни
и мгновенья.
И в зыби беспечного счастья
себя окунул на года,
разбив твоё хрупкое сердце в осколки без сожаленья…

Ты уходила…

И в обессиленной бешенной злобе
я захлопывал за тобою вдребезги двери.
Но сердце кричало «Нет, вернись!».
А мысли в туманном ознобе
нервно по мозгу застывшему бились раненым зверем…

А ты уходила…

Оставив тепло своих глаз
в закоулках уставшей души моей
среди хлама прочего.
И ветер-предатель
на окнах писал «Не быть ей больше твоей!»
А снег засыпал твой след ледяным многоточием…

Ты знаешь,
я внезапно понял вчера, что наверно старею.
И что откровенно пустыми становятся долгие душные ночи.
Я в сотнях за годы мелькнувших лиц твоими чертами болею.
И в письмах тебе
всё так же, как прежде пишу стихи между строчек…

А знаешь, я без тебя скучаю…

И столько вёсен - как день в разлуке…

Ты возвращайся!
Я так согреть мечтаю
своим дыханьем
твои озябшие руки…


Время чувств

Ни к чему по песочным часам перемены читать –
и константностью форм разве можно просчитывать время!?
Поворотом обратным секунды не двинутся вспять,
и напрасная трата надежд – ожидать изменений.
Не заботься о них...
Заполняя момент глубиной,
бесконечность до точки сжимая без принятых правил,
слышишь!?.
тени от шёпота кто-то небрежно оставил
за кирпичною кладкой, линяющей ржавой пыльцой.
Слышишь!?.
ветер встревоженный - эхо в моих зеркалах
источает по каплям тоску одиноких бессонниц.
От крыла стрекозы пробуждаются колокола,
аметистовым звуком стекая из арочных звонниц.
И по венам из ваты пульсирует алым «л ю б л ю»
у матерчатой куклы атласное сердце, сбиваясь.
Так скучает, наверное, мочка, пустой оставаясь,
о жемчужной серёжке, оброненной на простыню...
Погружаются пальцы до дна под прозрачностью вод,
слышишь!?.
дрожью ключиц нерасправленность крыльев трепещет,
выбивая стаккато в дождём потревоженный свод...
Опускается сон на мои обнажённые плечи...

Если время наматывать в плотный, объёмный клубок –
повседневная жизнь монотонностью нить истончает...
Глубиной бесконечность песчинку собой заполняет,
слышишь?!.
как за стеклом превращается в вечность песок...


В ночь на 18 июля

За ливнями испарина дорог.
Июльский календарь листает осень.
Сквозняк субботний кисею возносит
жеманниц занавесок-недотрог.

И медленно стекает молоко
за край стола на тёмный пол дощатый...
И тени звуков прорастают мятой,
безмолвием... И света волокно

луной дрожащей под торшер ложится.
Отяжелев, смежаются ресницы.
И ветер ночи выдохнет в окно

раскатом грома в лёгкой колеснице.
И обогретою в ладонях птицей
забьется сон, приснившийся давно…


Муза скрипящих перьев. Комната с Кафкой

Город Без Имени – нас ожидающий мир…
Тот, где на полках стоял ледериновый Кафка.
Блеклые пятна обоев в периметре шкафа,
и «полотно Бугеро» - вислоухий сатир,
купленный, с нимфами вместе, за четверть гроша
в лавке у Мойше, за рынком в начале квартала:
«Что вы хотите! Таки за шедевр это мало!»
Помнишь?.. Лил дождь. Мы ютились под птицей плаща,
счастливы этой погодой. В подвальном кафе
красными пальцами грея друг другу и душу.
Ты опрокинул случайно пузатую кружку
пива, на кем-то забытый «Уроки…» Дюкре…

Диагональ потолка – это просто стена.
Комната окнами в крыше – прибежище звёздам.
«Думаешь, я по подобию кем-то воссоздан?» -
«Думаю, - мне не хватило бы только ребра!»…
Вязью из букв ты выстраивал мир налету:
«Кромка воды оборвётся лавиною в полдень.
Розы на солнце становятся рыбами…» - помнишь? -
«Вместо росы – собери по чешуйкам слюду,
чтобы бросать в водопад и гадать на пыльце
розово-синих соцветий по тонкому ситцу,
(влажно-прилипчивых к бёдрам в желании слиться)
и несговорчивость губ отыскать на лице…»
Помнишь, в остывшем камине чернели щипцы?
Ругань соседей, как символ грядущего «завтра».
Свежих пирожных с черникой хотелось на завтрак,
но доставались под горький матэ – леденцы…
Капли чернил растекались под острым пером
гибкими стеблями от лепестков хризантемы…

Город Без Имени… Комната с Кафкою… Где мы!?
Где мы так долго скитались, оставив свой Дом?


Amendoeiras en flor

а потом на ладонь, как миндальных цветов лепестки,
соберу кругляши конфетти у рождественской ёлки
там, где север…
январь...
средоточие тихой тоски
по несбывшейся сказке...
игрушек стеклянных осколки…

а на запад и к югу – настырною лаской прибой
с миндалём облетевшим, упруго вторгается в берег.
это тот же январь отворял марципанные двери,
за которыми пахло любовью, грехом и судьбой…
сквозь ресницы - янтарное утро одно на двоих,
и небрежность одежд - за ненужностью - крыльями в кресле -
остывала тобою и мной (ни чужой/ни невестой),
облачённой лишь в тонкое платье касаний твоих…

переход за черту без границ…

под седеющий снег,
срифмовавши в нехитрых стихах «desespero»* и «fado»*,
забывая покорно смириться с извечным «так надо»,
в невозможность нездешнего счастья поверить во сне.
собирать на ладонь, как миндалевый цвет, конфетти
в молчаливые ворохи слов из стеклянного шара…

здесь январь с беспросветным туманом – нелепая пара…
ты вернёшься в мой сон, не давая мне утром уйти…

Amendoeiras en flor - день цветения миндаля, празднующийся в начале января на юге Португалии
desespero – отчаяние(порт)
fado – судьба(порт)


Заоконная мигрень

плетётся небом зимний день –
ленивый лоботряс.
мигренью заполняя лень,
зевну, не окрестясь,

сочту по карканью – ворoн,
по лаю – путь собак.
и лишь за ликами окон
мне не постичь никак:

с ворсинкой нити над чулком
в стальном мельканьи спиц.
в ажурной клетке над столом –
возни пугливых птиц.

суицидальной хрипоты,
и наготы колен.
предименинной суеты,
и ждущих дозы вен.

чужих окон – чужая жизнь…
торопится строка:
«… и иногда хотя бы снись…
люблю!.. ну, всё, пока.»

ты где-то там… в своём окне
руками греешь чай…
затылок мыслью обо мне
заноет невзначай…

… в чужие окна смотрит день
бесснежною зимой…
тисками лоб!.. моя мигрень
опять болит тобой...


В твоих словах живёт печаль...

                                    Сергею Пагын

в твоих словах живёт печаль -
я слышу... тихо тают свечи,
чуть сладковат лампадный чад,
и шепчет сны сверчок за печью.

сквозь дым надтрубный - неба стынь -
так вымораживает душу
чужая боль, и слёз полынь
твердит отчаянное - "слушай!"

скрипит колодезный журавль.
сквозняк меж рам тепло уносит
в промозглый и сырой ноябрь.
за пазухой согреться просит

былинка... суета сует...
а мир - такой же, как и раньше...
в твоих словах печаль и свет,
и искренность без пятен фальши...


Четверг. Через час после дождя...

В Кишиневе во время обильного проливного дождя с градом,
на улице утонули три человека - мужчина в возрасте 43 лет
и молодая женщина, личность которой не установлена …

За десять минут до своей внезапно произошедшей нелепой смерти,
Она строила радужно-светлые планы на скорое будущее,
Отправляла куда-то совсем немодные письма в бумажном конверте,
Ругалась на сонную нерасторопность ленивых почтовых служащих...

За семь часов до того, что потом случилось, прозрачным июльским утром,
Она босиком на кухне варила кислый дешёвый смолотый кофе,
Пила его маленькими глотками, поджавши ноги в кресле уютном,
И ничего не подозревала о приближающейся катастрофе...

Когда ей было лет девять-десять, ей очень хотелось быть знаменитой:
Читать о себе большие заметки под фотографиями в газетах.
«После дождика в четверг» - смеялись соседки, глядя в лицо ей открыто…

Четверг и дождь… Она утонула на улице в центре Европы где-то…

Через час после смерти своей жизни, она вдруг неожиданно стала
Трагической жертвой сильного ливневого дождя (в полицейском журнале),
Двухминутной героиней центрального новостного телеканала,
Телом под упаковочной бумагой, которое так и не опознали…


Февраль.
Триптих

После...
Когда по пульсам сорванных минут,
украденных украдкой в стылой бездне,
все тени от шагов моих замрут,
спугнув ворон, собравшихся к обедне,
бесцветность неба высинит эмаль...
Узнаешь ли меня!?... Когда февраль...
До...
А если расплескать слова!..
А если не заметить время!..
От близости сойти с ума,
и стать хоть на момент лишь теми
о ком тоскуют голоса,
и память запахом жасмина,
твой взгляд, и летняя река,
и ветер равнодушный в спину...

Июнь уйдёт в закат... как жаль!
А я жива тобой...... Февраль...
Навсегда...
Земле не испить до дна луны,
а небу не трепетать корнями,
и для Горизонта они равны,
как мы, и февраль, болеющий нами...


Иллюзия свободы 
(Японский Сонет)

венчику злака
кажется будто бы он –
песнь муэдзина...

зёрнышком мака
видит себя океан
в детской ладошке...

мысли – начало пути
к мнимой свободе
для заблуждения всем
хватит иллюзий...


Floarea sperantei/Цветок надежды
(Японский Сонет)

Frageda soarta
Zboara ca fluture-n vint
Stele-n oglinda…

Viforul negru…
Prin amintirile trec
Zilele grele…

Dragostea e un copac –
Daca ingheata
N-inima moare plingind
Floarea sperantei…

Цветок надежды

хрупкая доля –
как мотылёк на ветру
звёзд зазеркалья…

чёрная вьюга
сквозь безысходные дни
воспоминаний…

будто бы древо любовь –
в холоде сердца
нежной надежды цветок
плача погибнет…


Три прикосновения ветра
(Японский Сонет)

ветер остывший...
хрупкий судьбы мотылёк
спит в паутине...

как безмятежно
небо касалось лица
воздухом детства...

там, на окраинах слов
письмами счастья -
память, как сорванный лист
жгут суховеи...


Время винограда
(Японский Сонет)

прячутся в листьях
сладкие слёзы лозы -
вызрело лето

в гроздьях на ветке
вкус молодого вина
ос опьяняет

снятся туманам холмы...
завтра сентябрь...
истину нам не найти
в солнечном соке...