Менпет

Сигизмунду с любовью

    На обед мне принесли дюжину свежих устриц с терпким белым вином, потом великолепный бифштекс с кровью и луком по-ирландски, а напоследок — профитроли, политые горячим шоколадом, и рюмку приторного портвейна. Сигара почему-то показалась мне сегодня совсем невкусной, и я уже собрался было возмутиться, но потом подумал, что проще просто бросить ее на пол и закурить обычную сигарету. Все равно вечером, когда вернутся Питер и Зигги, прислуга, как обычно, нажалуется на меня. Зигги закроется в спальне и будет плакать, а Питер — растерянно поглядывать в мою сторону, делая вид, что смотрит телевизор... 
     До сих пор не понимаю, почему эту красивую нестарую женщину называют собачьей кличкой. За все это время так и не удосужился спросить Питера, как ее зовут на самом деле... А со слугами давно уже не разговариваю. Им почему-то кажется, что это именно я жалок и достоин презрения... Идиоты! Сначала я пытался было что-то объяснить тому старому маразматику, который прислуживает за обедом, но быстро понял, что это бесполезно. Даже справка о моей полной вменяемости, которую он нашел в кабинете у Питера, не изменила отношения ко мне слуг. Странно, по логике вещей, они скорее должны были ненавидеть и презирать хозяев... Ну и пусть! Может быть, через два дня меня здесь уже не будет. Если, конечно, я не решусь продлить контракт. 
     Прошлой ночью мне почему-то приснилось, что я маленькая серая птаха, бьющая жалким клювом в тяжелые чугунные брусья... Вот ведь глупость! Видимо, какая-то взбунтовавшаяся молекула в моем мозгу, ретивая клеточка серого вещества, решила напомнить, кто я и что тут делаю. Клеточка, старающаяся вырваться из клетки... Хотя все чаще мне представляется, что мир вокруг и есть вывернутая наизнанку клетка, а я, огражденный со всех сторон, живу как раз в том единственном пространстве, которое только и можно считать свободой... Проснувшись, я так смеялся, что одна из этих вечно снующих по комнатам горничных попыталась накрыть меня большим цветастым платком. По-видимому, это невежественное, вечно испуганное существо искренне считает меня чем-то вроде попугая. Мне весело наблюдать за тем, как она всякий раз поражается, когда я приветствую ее, спрашивая, как дела.
     Сегодня пятница, следовательно, после ужина слуги исчезнут до понедельника, и утром завтрак будет готовить сама Зигги. Поэтому я собираюсь капризничать всю субботу, а в воскресенье мне закажут завтрак из какого-нибудь ресторана. Правда, после ресторанной пищи мне трудно спать: Зигги наотрез отказывается добавлять туда успокоительные таблетки, а мне, после их обычных субботних игр на ковре в гостиной, хочется просто взвыть и вырваться на волю раньше времени. Но десять миллионов долларов — это существенный аргумент в моем споре с самим собой. К тому же Питер и Зигги — славные ребята и относятся ко мне даже лучше, чем это предусмотрено контрактом. Иногда мне кажется, что Зигги за три года всерьез привязалась ко мне...
     Честно говоря, когда я прочел маленькое объявление в Village Voice, то и представить себе не мог, что из всего этого получится. И если бы не отчаянная ситуация — жена, бросившая меня как ненужную тряпку, полное отсутствие работы, друзей и денег... Десять миллионов были перечислены на мой счет сразу же после подписания контракта — я собственноручно позвонил в свой банк, чтобы удостовериться. 
     ...Когда у меня портится настроение — а в последнее время это случается довольно часто, — я ухожу в отгороженную часть клетки, сажусь на унитаз и уныло смотрю в пол. Времена, когда я скрашивал одиночество размышлениями о том, что сделаю со своими миллионами, давно прошли. За эти три года я придумал все, что только возможно, и мысли о том, что я теперь богат, больше не вызывали восторгов. Одно время Зигги очень волновалась из-за этих приступов тоски и чуть ли не еженедельно приглашала врача — видимо, боялась, что постоянный прием транквилизаторов может сказаться на моем здоровье. Однажды она разбудила меня ночью и сказала, что если я хочу, то могу прогуливаться по дому. Разумеется, пока Питер в командировке... 
     Я — домашнее животное, или менпет, как это теперь называется. По крайней мере, являюсь таковым до истечения срока контракта. Все это время — три года — я прекрасно питался, читал книги и смотрел телевизор, мне вылечили больные зубы и избавили от необходимости носить очки или контактные линзы. В принципе мне здесь даже нравится... Еще лет двадцать назад никому бы и в голову не пришло держать у себя дома в качестве говорящего зверька человека. Зигги рассказывала, что до меня у них жили две кошки и игуана. Может быть, поэтому дура-горничная поначалу украдкой швыряла в меня хлебными корками и шкурками от колбасы. В какой-то момент я поймал себя на том, что всерьез начинаю относиться к окружающим меня людям как к обезьянам в огромном вольере. Ко всем, даже к Питеру и Зигги... 
     Ужин был отвратительным. Я же миллион раз просил не подавать мне брокколи на пару и красную икру — терпеть не могу ни того, ни другого! По мнению Зигги, я просто капризничал. Но сама она тоже дергается и нервничает: утром они подсунули мне новый контракт, и теперь я могу либо подписать его, либо порвать на мелкие кусочки. От нечего делать я внимательно изучил эту многостраничную бумажку. Пункт 33-й гласил: в силу целого ряда причин нежелательно подвергать здоровье менпета риску, связанному с приемом транквилизаторов. Поэтому при подписании контракта на второй срок рекомендуется произвести кастрацию. В этом случае сумма вознаграждения увеличивается вдвое... Вот сволочи!
     Я выбросил остатки ужина прямо на ковер. Тот самый, на котором Зигги так любит отдаваться Питеру, когда дома никого нет. Никого, кроме меня... В субботу после завтрака я потребую принести блинчики с вареньем и взбитыми сливками и буду весь день лежать и смотреть телевизор — свою любимую «Сумеречную зону». Мне хорошо здесь. Разумеется, я выберу свободу, будь они прокляты!

Музыкант

     Музыка не была его профессией. Если бы кто-нибудь догадался взять у него интервью, он, наверное, разговорился бы и признался, что музыка для него не профессия, а судьба, стиль жизни. Но и это было бы красивой неправдой. Когда он выпивал дешевого красного вина, и на него нападало желание рассказать кому-нибудь о своей музыке, рядом, как правило, не оказывалось ни единого человека, способного оценить величие замысла. 
     Очень много лет назад он еще пытался объясниться с профессиональными композиторами, дирижерами, исполнителями... Он совсем не боялся, что идею украдут. Наоборот, он был бы счастлив, если бы хоть кто-то воспользовался ею, пусть даже и беззастенчиво ее позаимствовав. Он и вообще не считал ее своей. Но музыканты отмахивались от него и презрительно смеялись прямо в лицо. Только один, уже очень известный, хотя и молодой, выслушал внимательно, почему-то побледнел и пообещал подумать. Он, правда, вскоре умер, бедный... Зато другой, бесконечно талантливый глухой и озлобленный старик, просто выставил его за дверь. А третий, гениальный скрипач, долго слушал, качая головой и потирая тонкими пальцами длинный горбатый нос, потом расхохотался и закричал, что все это происки каких-то сумасшедших монахов... 
     Позднее он понял, что никому ничего не нужно объяснять. Более того, пожалуй, ни один из великих с такой задачей и не справился бы. Было очевидно, что ему придется, как и прежде, воплощать свой замысел самому. К тому моменту он уже чувствовал, что ему это вполне по силам. 
     Но вначале... Ах, как он готовился к своему самому первому выступлению! К сожалению, эта подготовка отнимала почти все его время, не давая возможности заработать достаточно денег. А деньги были ему нужны очень — для того, чтобы побывать во всех тех городах Азии, Европы и Америки, о которых он мечтал. Но дебют он решил сыграть в Иерусалиме — городе своего детства, в грязной и прекрасной маленькой столице большого мира. Он пришел туда пешком жарким весенним днем. И он сыграл этот город. О, как он сыграл этот город! Узенькие улочки звучали жалобно и звонко, как перетянутые струны; тонкий и заунывный звук отражался от глухих стен, вытекая на площади вместе с народом — подпевающим тревожным хором то ли радости, то ли смятения... Таинственный мотив древнего города... Да, он сыграл Иерусалим! Эта музыка останется в человеческой памяти надолго... 
     Премьера была настолько удачной, что он долго не решался подступиться к чему-то другому. Очень долго. А потом случайно попал в Лиссабон. Ему пришлось тщательно готовиться, потому что это был другой город, и здесь нужна была совсем иная музыка. Кроме того, он не собирался задерживаться в Португалии: тогда он стремился во Францию — страну утонченных меломанов. Но он все-таки сыграл Лиссабон. Сыграл его на пределе звучания, мощными тяжелыми аккордами. Конечно, ему было жаль людей, мечущихся по трясущейся, раскалывающейся земле, гибнущих под обломками еще недавно величественных зданий. А более всего было жаль, что никто, кроме него самого, так и не оценит грандиозную и трагическую симфонию Лиссабона. Он плакал, когда завершал ее...
     Потом была Франция. Он надолго задержался в Париже — гулком и чутком как арфа — и играл его утонченно, трогательно и печально. Басовая струна Сены подпевала в такт звону гильотинных ножей, грохоту рушащихся камней Бастилии, взлетам и падениям мечущейся дирижерской палочки странных человеческих судеб. Величественный город звучал и звучал, от него невозможно было оторваться. Кстати, именно в Париже он приучился пить красное вино. Увы, всегда в одиночестве. Это ужасно, что так и не нашелся ценитель, способный понять его музыку... Или хотя бы попросту вслушаться. Без этого чуткого уха все его творчество казалось ненужным капризом, бессмысленным или полным непонятного значения завитком истории. 
     Его следующей страной стала Россия. Те несколько человек в Петербурге, которые смогли оценить красоту звучания и оригинальность замысла, не были музыкантами. Но он играл для них со страстью, которой сам в себе не ожидал. Ценители значительно кивали головами, прикрывали глаза и, казалось, погружались в музыку целиком, без остатка. Он даже не заметил, в какой момент они полностью растворились в ней и исчезли, так и не успев отдать должное его мастерству, не успев даже поделиться впечатлениями. Вдобавок он тогда отравился отвратительным крепленым напитком, который в этой стране выдавали за красное вино. И ушел оттуда пешком, лесами, оставляя за собой массу брошенных стройных и глубоких звуков, постепенно превращающихся в тупые и унылые.
     Только в Германии — стране почитаемых им музыкантов, где он удачно вплел в разрозненное шарканье швабр и щеток одинаковые ритмичные звуки ударов сапог, его вдруг настигло известное любому творческому человеку ощущение, что не он создает музыку, а скорее она сама творит себя... Каждый из сыгранных им городов пустел, как филармонический зал после окончания концерта, и тонкая горечь неудовлетворенности подсказывала, что раз за разом с небольшими вариациями повторяется все одна и та же трагическая симфония. Нужно было найти новое решение, нужно было выбрать правильный город и сыграть его совсем по-другому: радостно и легко. Да и хваленое немецкое пиво вызывало только раздражение и мучительную изжогу...
     Он подался в Италию. Рим казался ему тем самым городом, в котором хотелось создать что-то необычное и, может статься, веселое. Но... итальянское вино не уступало французскому, и, добравшись до него, уже трудно было сосредоточиться на чем-то другом. Через некоторое время он вынужден был признать, что с Римом ничего не получится. Слишком яркое солнце, слишком дешевое вино, слишком сильная усталость… И тут он вспомнил, что так никогда и не побывал в Америке. Нью-Йорк — новая столица мира, современный Вавилон! Новое тысячелетие он ознаменует выдающейся, неслыханной симфонией. Это будет совсем иная, новая музыка!.. 
     ...Старик пожевал тонкими губами, шумно глотнул из стакана и сощурил хмельные выцветшие глазки. Лысый, болезненно худой и почти безумный, он производил такое неприятное впечатление, что я незаметно отодвинулся. Но в то же время его фантастический рассказ завораживал. Завораживал настолько, что я почти поверил ему. Жуткая мысль заставила меня поежиться. В поздний час, в душном подвале недорогого ресторанчика этот пропитанный вином старик на секунду показался мне тем самым...
     — А-а, вот вы о чем... — сказал он, поймав мой взгляд, и усмехнулся. — Не бойтесь, то была не моя музыка. А я... Вы ведь даже не заметили, что я давно уже сыграл Нью-Йорк. Сыграл именно так, как хотел — весело и нежно. Но почему-то никто этого не понял. Обидно... Если закажете еще вина, я расскажу вам, как когда-то играл Мессину...

В тумане

    День выдался очень странный. На кривые запутанные улочки Виллиджа опустился густой холодный туман, подталкивая и без того торопливых, зябко прячущихся в поднятые воротники прохожих поближе к теплу и свету. Дело шло к полудню, но поглощавшее все звуки бледное серое месиво совершенно скрадывало время, и казалось, что в городе навечно поселились сырые сумерки. Было бы так славно уютно устроиться на диване с книжкой и стаканом горячего чая и, укрывшись теплым пледом, пережидать это мрачноватое безвременье. Но хлопотливое бытие требует от нас постоянного движения или хотя бы имитации осмысленной деятельности, как будто человек просто обязан вечно оправдывать свое существование суетой и ежедневными заботами. А хорошо бы избавиться от этой глупой привычки и прожить этот туманный, этот пустой день бездумно и лениво. Или вот, например, свернуть сейчас в тот тихий переулок и попасть не на давно надоевшую шумную авеню, а туда, куда переулок привести никак не может, но где горит камин и легкие тени оживляют пока неясные, но такие милые и знакомые образы. Уйти — и уже никогда не возвращаться обратно...
     Так думала очень молодая девушка, сидевшая у окна в маленьком кафе. Вглядываясь в мягкий белесый полумрак за стеклом, она так глубоко ушла в свои странные, не выразимые словами мысли, что даже вздрогнула, когда в кафе появился новый посетитель и, бесцеремонно скрежетнув стулом по плиткам пола, уселся за соседний столик. Младший брат девушки, который совсем недавно погиб в автокатастрофе, любил шутя повторять, что, когда она задумывается, ее можно случайно принять за манекен. Это, конечно же, было неправдой. Она редко настолько глубоко погружалась в свои мечтания. Да и не мечтания даже, а скорее какие-то смутные ощущения, похожие на воспоминания, которые иногда приходили к ней вместе с косым солнечным лучом, иногда — с запахом чьей-то сигареты, или невзначай оброненной фразой, или — вот как сегодня — с этим влажным вязким туманом. И в такие минуты... да, если взглянуть на нее в такие минуты со стороны, она и действительно должна была выглядеть очень нелепо... 
     Девушка поморщилась, обернулась — и вздрогнула еще раз. Потому что этот мужчина во влажном от сырости пальто словно сошел с рекламного плаката. Широкоплечий, с гладко выбритым мужественным лицом, серыми глубокими глазами и капризным ртом уверенного в себе баловня судьбы и женщин, он смотрел на нее в упор с каким-то странным вызовом... 
     Поймав ее взгляд, молодой человек улыбнулся, показывая ряд безупречно ровных белых зубов. Потом смешно склонил голову к плечу, как будто разглядывал занятного щенка, и поманил ее рукой, в которой была зажата конфета в пестрой обертке. Девушка нахмурилась. Ведь наглые жесты ни у кого не могут вызвать симпатии. Кроме того, этот невоспитанный красавчик отвлек ее... а она именно для того и убежала сегодня из дому пораньше, чтобы посидеть здесь, в почти всегда безлюдном кафе, в одиночестве. Она уже подыскивала подходящее выражение лица, чтобы отбить у приставалы всякую охоту лезть не в свое дело. Но что-то смущало ее... Молодые наглецы обычно ведут себя несколько по-другому. И, во всяком случае, сами подсаживаются к даме, а не приглашают ее за свой столик. Не говоря уж о том, что они не делают руками таких, мягко говоря, странных движений — даже и не развязных, но каких-то несерьезных, почти клоунских. Вот он привстал и, прижав руки к груди, изобразил нечто вроде восточного поклона. Потом быстро опустился на стул, подложил под себя ногу, состроил преувеличенно удивленную мину — и сразу же подскочил снова и радостно закивал ей, оттягивая в стороны мочки ушей... Ну и дурак, подумала девушка, он как будто специально добивается, чтобы над ним посмеялись. А посмеявшись, немедленно отвергли. Слишком уж бездарно он ломается... Она уже достаточно взрослая, чтобы позволить себе не замечать его!
     Приняв для себя решение не обращать на выходки странного молодого человека никакого внимания, девушка снова отвернулась к окну. Но вместо зыбкой туманной перспективы тихого переулка, настойчиво уводившего ее куда-то далеко, вглубь ее самой, она увидела полуразмытую фигуру, казалось, прильнувшую к стеклу со стороны улицы. Человек, лицо которого ей не удалось разглядеть, нелепо, как аист, поднял одну ногу и раскинул руки в стороны, словно держал на весу большую невидимую коробку... Девушка снова вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Скосив глаза, она сообразила, что это — просто-напросто отражение того самого дурака-клоуна. Стараясь сохранить невозмутимость, она глубоко вздохнула и перевела взгляд на стенку с давно выцветшей литографией. Ну вот, подумала девушка, как все это глупо и скучно... Неровная кремового цвета стена казалась ей сейчас просто невыносимой, напоминая о доме, снова возвращая к родителям, считающим ее болезненно-впечатлительной фантазеркой, к пустой комнате брата, в которую она не войдет больше никогда.
      Девушка снова взглянула в окно, надеясь, что молодому человеку уже надоело кривляться. И опять вздрогнула — в который раз за сегодняшний день. Отраженная фигурка смешными, по-детски короткими прыжками удалялась... удалялась именно туда, в тот переулок между насупившимися домами, куда ей так отчаянно хотелось попасть самой... Но если это было всего лишь отражение, то глупый кривляка просто не мог отойти так далеко! Ведь зал, в котором они находятся, совсем крохотный! По спине прокрался ознобец, легкий, как капелька сгустившегося тумана. А что если наглый красавчик вовсе не дурачился? Вдруг он исполнял какой-то неведомый магический ритуал, необходимый для того, чтобы переместиться в свое отражение и свободно уйти туда, в ее переулок, в ее теплый заоконный мир? Шутовская фигура, по-прежнему приседая и кланяясь, словно издеваясь над ней, медленно растворялась в тумане...
     В испуге девушка быстро повернула голову. За соседним столиком никого не было, и только смятая пестрая бумажка валялась на пустом стуле. Эта несчастная бумажка отчего-то смутила ее почти до слез. Конечно, пока она вглядывалась в серую муть за окном, странный молодой человек мог просто встать и уйти. Но что если он показывал ей дорогу, а она, как последняя дура, только хмурилась и отворачивалась?.. Из последних сил стараясь не расплакаться, девушка выскочила на холодную сумеречную улочку и бросилась вслед за кривляющейся тенью, почти растаявшей вдалеке. Кто знает, может быть, там, впереди, действительно нет никакой авеню?..

Короткая коррида

     Бык бежал. Тяжело дышащий, он сотрясал землю, как будто бился о нее всем своим массивным телом. Как будто это был и не бык даже, а страшный, словно размазанный скоростью и не имеющий никаких узнаваемых очертаний огромный комок плоти. В этом застывшем, как на фотографии, мире, казалось, не существовало силы, способной его остановить... Нелепый, словно не дорисованный торопливой детской рукой, бык замер совсем рядом с Майлой — так близко, что ее обдало горячей волной странного звериного запаха, — а морда его с пустыми глазами и шевелящимися ноздрями придвинулась к самому ее лицу. Словно он торопился сообщить ей по секрету что-то очень важное. Майла краешком глаза видела, что теперь, когда бег быка окончен, все вокруг снова задвигалось, засуетилось и закрутилось бешеной метелью, в которой фигурки людей, дома и автомобили были едва различимы... 
     Что это? Осколок кошмара, случайно залетевший в действительность из давно забытого сна? Отголосок какой-то неведомой прошлой жизни, вторгшийся в настоящее? Или обычное происшествие — из тех, которые иногда случаются в реальности? Крайне редко, но случаются. Вероятность встретиться посреди современного американского города с разъяренным быком практически равна вероятности падения на голову крохотного обломка космического метеорита. Но вот бывает же, оказывается, и такое... Можно не верить в случайности и многозначительно качать головой, пытаясь вывести сомнительную закономерность. А можно просто не задумываться, полагаясь на неведомую постороннюю силу, как ее ни называй. Да и вообще, всяческие рассуждения хороши только потом, после... 
     Майла бездумно дотронулась пальцем до шершавого рога, и бык, шумно вздохнув, посмотрел на нее с признательностью и тоской. Словно чувствовал, что кончилась его недолгая свобода. Майла вдруг остро пожалела это, казавшееся еще секунду назад таким грозным, животное. И погладила быка по горячему и мокрому — совсем как у собаки — носу. Ей подумалось, что бык тоже только что избавился от какой-то опасности, и это сделало их странно близкими друг другу... А еще Майла успела прочитать растерянные и покаянные мысли, мечущиеся в этой огромной рогатой голове. Или ей это только показалось?..
     Стараясь не обращать внимания на появившегося откуда-то из-за угла полицейского, попытавшегося подхватить ее под локоть, и на толпу, почтительно и боязливо окружившую укрощенное животное, Майла, все убыстряя шаг, направилась туда, куда, собственно, и шла изначально — к станции метро. Она собиралась провести этот субботний день в Манхэттене: погулять в Центральном парке, пообедать в одном из небольших ресторанчиков в Виллидже, сходить в кино. И, кто знает, возможно, встретить кого-нибудь... Почему этот неведомо как оказавшийся на мирной бруклинской улице бык должен перевернуть ее жизнь и расстроить все планы — хотя бы только сегодняшние? Все ведь закончилось благополучно: и она, и бык живы. И этому происшествию наверняка можно найти разумное объяснение: скажем, в городе открывается какая-нибудь сельскохозяйственная выставка или ярмарка, и бык, ошалев от городских звуков и запахов, по чьему-то недосмотру бросается бежать, не разбирая дороги...
     После, уже сидя в покачивающемся вагоне метро, Майла почувствовала, что никак не может избавиться от назойливого видения: на нее несется огромный зверь... Но страха не было совсем. Ни тогда, ни теперь. Только все то же смутное ощущение нереальности — сна или игры. И еще она никак не могла понять, какая сила заставила ее двинуться навстречу быку. Может быть, именно подозрение, что все это — ненастоящее? Картонный разрисованный бык, фанерные декорации автомобилей, расставленные как попало манекены-зеваки?.. Но почему же тогда с самого утра, когда она только собиралась выйти из дому, какая-то неясная, но тревожная мысль не давала ей покоя? Она хотела было отложить поездку в Манхэттен, но потом одумалась и даже посмеялась над собой — не хватало еще из-за нелепых, ни на чем не основанных приступов паники превратиться в затворницу! Она же взрослый человек, врач, наконец... Нужно держать себя в руках. Да и что ей делать дома одной в столь нечастый в ее сегодняшней нелегкой жизни врача-резидента выходной? А потом был этот летящий прямо на нее бык... Да и сама она хороша: ну откуда в ней такая неожиданная удаль тореадора? Мысли все возвращались к этой нелепой истории, и Майла никак не могла понять, что же именно так раздражает и беспокоит ее. Возможно, просто пережитое потрясение и привычная нелюбовь быть в центре внимания досужей толпы?..
     Поезд, слегка замедлив ход, перебирался через Манхэттенский мост, и горящие в вагоне лампы из-за врывающегося в окна яркого майского солнца казались тусклыми. Майла окинула взглядом полупустой вагон. Справа, наискосок от нее, развалился на сидении довольно странного вида пассажир. Что такого необычного нашла она в этом человеке? Впрочем, даже задумываться об этом не следует: сейчас все вокруг кажется ей немного странным и бессмысленным. Так постепенно теряет смысл хорошо знакомое слово, без конца повторяемое вслух. Может быть, ей действительно не следовало выходить сегодня из дому? Проваляться целый день в постели — это тоже развлечение... Ладно, подумала Майла, нечего портить себе настроение пустыми размышлениями об оставшихся позади неприятностях. 
Отвернувшись от странного пассажира и тут же забыв о нем, она вдруг поймала себя на мысли, что на самом-то деле это невероятное происшествие с быком вовсе не было таким уж неприятным. Скорее наоборот! Что-то невыразимо притягательное было в том ощущении полного безрассудства, с которым она шагнула навстречу зверю; что-то в его неукротимом беге, в грозном наклоне головы вызывало этот никак не желающий проходить восторг, словно от головокружительного полета в пропасть — полета короткого, безвозвратного, но отчаянно свободного...
     Господи, как мне все надоело! — вдруг подумала Майла. — Жизнь проходит в суете и мелких заботах... Кто я? Действительно ли меня так уж интересует карьера врача? Или, может быть, я делаю это ради тех сотен вырванных из лап смерти больных, которые потом придут ко мне со слезами благодарности? Картинка, вызывающая своей сладостью тошноту даже у юного бойскаута... Или во всем виноват оставшийся в памяти с детства образ всесильного доктора, который способен заставить своих покорных пациентов делать то, что им делать ну совсем не хочется? Вот он, врач, уверенно и властно распоряжающийся твоей жизнью и смертью, и холодный стетоскоп, как символ его тирании, уже ложится тебе на грудь... Есть только один способ избежать подобного унижения — примкнуть к этой касте. Неужели именно эти смешные детские фантазии и страхи подтолкнули ее к решению стать врачом? Так думала она, сама удивляясь этим неожиданным и совершенно необычным для нее мыслям. Да что это с ней сегодня?! 
      Майла вышла из метро на Коламбус Серкл и неторопливо направилась в парк. Немного погодя она заметила, что тот самый пассажир идет следом за ней. Майла невольно ускорила шаг и свернула к центральной аллее, где народу было побольше. Что это с ней? Она никогда не боялась уличных приставал, и уж тем более смешно было волноваться в такой прелестный солнечный день, да еще в Центральном парке! И особенно сегодня, после той короткой корриды... Майла решительно направилась к свободной скамейке и оглянулась. На тропинке никого не было. Майла почувствовала даже некоторое разочарование: странный пассажир, оказывается, тоже решил прогуляться, вот и все. 
Она посидела немного, потом, почувствовав, что расслабленная умиротворенность ей сейчас почему-то тягостна, встала и вышла в город. Вдоль Пятьдесят девятой улицы, по прилегающей к парку стороне, стояли, в ожидании седоков, конные экипажи. Майла уже собиралась привычно умилиться, глядя на помахивающих хвостами лошадей, но тут в ноздри ударил знакомый запах. Голова слегка закружилась, она отшатнулась, представляя, почти видя, как тот самый бык все бежит и бежит на нее, и от тяжести его тела подрагивает земля, и делается щекотно под коленками... И только спустя несколько секунд она сообразила, что по Пятьдесят девятой с урчанием пронесся вовсе не разъяренный ошалевший бык, а обычный бело-голубой рейсовый автобус...
     Не пытаясь разобраться в себе, Майла быстро обогнула гостиницу «Плаза» и пошла вниз по Седьмой авеню. Дурацкий день, который следовало провести в томном ничегонеделании, как-то неожиданно, сразу и без предупреждения перевалил за полдень. Подходя к вечно оживленной Таймс-Сквер, Майла заметила, что тот самый странный пассажир, о котором она уже успела позабыть, невозмутимо следует за ней по пятам. В раздражении Майла остановилась и внимательно посмотрела ему в глаза, но это ничуть его не смутило, напротив, он, как показалось Майле, с облегчением вздохнул, улыбнулся и направился прямо к ней. 
     — Я не собирался вас преследовать, — сказал он тоном, каким обычно говорят дамам преувеличенные комплименты, — а только сопровождал вас для того, чтобы, в случае необходимости, помочь. Дело в том, что...
     Он, должно быть, увидел, как скептически скривились ее губы, как удивленно приподнялись брови над ставшими вдруг непроницаемыми глазами, — и, конечно, все понял, потому что поспешил добавить:
     — Вы не подумайте дурного, я был свидетелем того, как вы остановили быка... 
Настроение у Майлы совершенно испортилось. Она вполне могла пережить приставания обнаглевшего ловеласа, но разбираться с сумасшедшими ей совершенно не хотелось. В университете она даже отказалась заняться психиатрией, хотя ей и предлагали. Поэтому, увидев появившееся как нельзя более кстати такси, Майла, не задумываясь, взмахнула рукой. Дальше, дальше от этого назойливого ангела-хранителя! На сегодня ей вполне достаточно быка... Водитель лихо вывернул руль, машина протиснулась в центр автомобильного стада и ринулась вперед. Оставшийся далеко позади чудак что-то закричал им вслед, и это окончательно вывело Майлу из себя. Она снова ощутила тяжелый запах разгоряченного зверя, и снова бешеной метелью завертелся вокруг нее мир...
Ну почему, почему все, что она делала до сих пор, кажется ей теперь таким бессмысленным, жалким и ненужным? Словно встреча с быком была не просто глупой и опасной случайностью, а чем-то гораздо более серьезным, меняющим всю жизнь, как неизбежно меняет ее нелепая смерть близкого человека или, наоборот, выигрыш многомиллионного приза. А ведь только и всего: сегодня утром она — всегда благоразумная трусиха — шагнула навстречу взбешенному быку...
     — К быку, — шепнула она и повторила чуть громче. — К быку!
Таксист легко пожал плечами, хмыкнул и прибавил скорость. Они неслись по Бродвею, перестраиваясь из ряда в ряд и с упоительной небрежностью игнорируя предостережения светофоров. От этой гонки Майле стало немного легче. Она расслабилась, взглянула на часы и, невольно подумав о возвращении домой, поняла, что заканчивается какой-то не очень понятный, но такой нужный ей сегодня праздник; что она будет долго, может быть, всю жизнь сожалеть о чем-то важном, упущенном этим утром. А глупое животное, повинное в этом смятении ее мыслей и чувств, сейчас, наверное, и не догадывается ни о чем, покорно склонив жующую морду над кормушкой... Такси, взвизгнув тормозами, остановилось. Водитель посмотрел на нее вопросительно и насмешливо. Она рассеянно протянула ему деньги и вышла из машины.
     Бык был именно такой, каким она его запомнила. Мощные короткие ноги, тяжело раздувающиеся ноздри, туповатые, как будто незрячие, зрачки... Он — бронзовый — стоял, упрямо рассекая послушно расступающийся перед ним поток машин, и ждал ее, Майлу. Она оглянулась, чуть помедлила и шагнула вперед. Бросить все к черту, уехать... Куда? Да какая разница! Может быть, она еще будет счастлива... Зачем ей эта медицина? Она насилует себя столько лет только для того, чтобы... Да есть ли на свете что-то более настоящее, чем этот обжигающе-яркий день, это мельтешение вокруг, этот счастливый сумасшедший бык — и она, Майла, парящая в мареве его безумия, как будто сбежавшая от себя самой в другую, невероятную жизнь — такую легкую, отчаянно свободную и никогда не скучную... 
     — Вы должны простить мою настойчивость, но это только из чувства профессионального долга, поверьте... вот моя карточка, я врач-психиатр и хочу предупредить вас, что после пережитого сильнейшего стресса вам следует...
     Она не знала, откуда и в какой момент снова появился тот самый пассажир, но вдруг поняла, что именно в этом человеке сразу показалось ей таким странным. Он был одет так, как одевались пожилые врачи лет тридцать назад, то есть в ту пору, когда самой Майле было не больше пяти... Майла невольно прислушалась к его словам, еще успев подумать о том, что сейчас позволяет ему отвлечь себя от важного, может быть, самого важного в ее жизни решения — и что она так глупо остановилась на пороге... А настойчивый пассажир все говорил и говорил — о посттравматическом синдроме, о парадоксах психики и еще о чем-то хорошо знакомом по книгам, которые она штудировала перед экзаменом по психиатрии. И эта размеренная речь, и эти термины, и весь его старомодный докторский облик — тот самый, словно материализовавшийся из детских страхов, — все это мягко обволакивало, усыпляло, затягивало глубже и глубже, оставляя там, на поверхности, и безрассудную солнечную корриду, и ее саму, Марлу, в радужном облаке пены и брызг с восторгом и страхом обнимающую голову огромного зверя, и... Марла еще пыталась сопротивляться, но толстый колючий канат рассудка упрямо тащил назад — туда, где было так спокойно и привычно, где оставалась ее уютная квартирка, и работа, и вся благополучная налаженная жизнь...
     Врач, продолжая что-то рассказывать, твердо взял ее под руку и повел... Майла в отчаянии оглянулась на быка — так бесконечно уставший пловец смотрит на далекий берег — и опустила голову. И тогда ее снова окатило горячим воздухом, и снова затряслась ставшая вдруг зыбкой земля. Что это? Мимо промчался автобус? Или это сорвался с места и теперь бежал ей на выручку тяжелый бронзовый зверь?

Умение жить

     Кто это там сказал, что бедность по природе своей безнравственна? Что бедный человек — человек безнравственный... Что за чепуха! Человек, постоянно озабоченный тем, где взять хоть немного денег для выживания — полнейший идиот, вот что я вам скажу! Вы спросите, почему? Да все очень просто! Если ты дошел до такого состояния, когда тебе нечего жрать, то это означает, что ты просто не умеешь жить. Да-да! Ходить умеешь, кушать, спать, ну, может, еще размножаться умеешь, с удовольствием или без... а жить не умеешь! И не потому что ленив или недостаточно умен. Вот возьмем шахматы, например. Умных людей, которые в шахматы играют, сколько угодно, трудолюбивых тоже, а в чемпионы мира выбиваются единицы. Почему? Говорите, для этого необходим талант? Да, наверное, но и тут есть свои нюансы. Талантливому физику или математику нужно много лет, чтобы достичь того материального благополучия, которое ожидает игрока в бейсбол, стоит тому только намастериться хорошенько попадать палкой по мячику. М-да... Но это так — не стоящие и гроша теории, пустая болтовня. Вы вот лучше послушайте историю о том, как я однажды неожиданно разбогател. 
     Талантами особыми я никогда не отличался. Родители давно умерли, не оставив мне ни гроша. Выбора не было и, окончив школу, я, как и многие другие, пошел работать. На жизнь кое-как хватало, но не более того. Это только в романах так бывает, что трудится человек упорно несколько лет, потом его замечают — или он сам как-то выделяется на фоне остальных — ну и дальше идет история успеха, от которой, по-моему, и самому автору тошно. Потому что — вранье это все полное. В жизни таких успешных — единицы. 
     В общем, работал я менеджером на маленькой бензоколонке и, наверное, так и провел бы там всю свою жизнь. Ну, снимал квартирку небольшую, ну, машина была у меня старенькая, ну, иногда по выходным мог прошвырнуться по магазинам, порадовать себя какой-нибудь мелочевкой или там в кино сходить. В общем, существовал помаленечку, а не жил. А к нам на заправку часто роскошные машины подъезжали. Смотришь, бывает, на какого-нибудь всем довольного беспечного типа, сидящего, развалившись, в своем мерседесе или бентли; а рядом с ним, конечно же, женщина красивая... Он, не глядя, деньги за бензин в окошко просунет и катит себе дальше... туда, где вечный праздник. И даже не завидно тебе, а так, грустно немного. 
     И вот однажды — совсем под конец смены, когда на бензоколонке уже никого, кроме меня, не было — останавливается у помпы автомобиль. Из тех, из новеньких и очень дорогих. Подхожу поближе и понимаю, что или бензиновых паров надышался, или от усталости уже мозги помутились. Потому что вижу в машине свою собственную копию! И родинка на щеке моя, и глаза чуть косят, и нос с горбинкой, и шея худая. Ну просто как в зеркале! Потом я, конечно, немного в себя пришел: мало ли что, думаю, бывают же такие случаи, когда люди друг на друга похожи. А двойник мой печально так на меня смотрит и вроде бы даже не замечает нашего сходства. Ну и ладно, думаю, работать надо, клиента обслуживать. Открываю лючок, вставляю шланг. Бензин льется, а я застыл рядом с машиной и размышляю: а вдруг мы не просто так похожи, вдруг он какой-то мой родственник, брат, например, о котором я даже не догадывался. Может, папаша мой в свое время налево сходил — и вот, пожалуйста, еще один я, только, судя по всему, куда как более успешный. Ерунда все это, конечно: папаша всю жизнь у мамаши под каблуком был и не то что на другую женщину взглянуть — лишнее слово сказать боялся. Только и знал, что работать да деньги в дом тащить. Не много же у него натащить получилось…
     Не выдержал я и под конец, когда деньги с двойника своего получал, говорю ему, что вот, мол, какие удивительные вещи иногда случаются. Взгляните-ка, говорю, как мы с вами похожи, одно лицо просто. Редко такое бывает. Ну, чтобы совсем одинаковые люди вдруг встретились. Только я вот на заправке работаю, а вы, похоже юрист какой-нибудь или врач. А двойник мой повернулся ко мне и посмотрел очень внимательно, как будто только что увидел. Помолчал немного, а потом и спрашивает, не хочу ли я с ним местами поменяться. Знаю, в это мало кто поверит, да и сам я сначала решил, что он шутит. Но какие уж тут шутки, если человек терпеливо ждет, пока я колонку закрою, везет меня в какой-то шикарный ресторан и там рассказывает мне в подробностях всю свою жизнь. И на психа совершенно не похож. Потому что не стал бы псих миллионером. А этот стал. Причем, начал с нуля. Родители его тоже ни копейки ему не оставили... Ну дело-то не в этом. Говорит, надоело ему все, вот он и подумал — а не начать ли сначала? Жены у него нет, родственников тоже. Так что никто ничего и не заметит. Даже его личный адвокат. Тот больше ему в карман смотрит… 
     Ну, конечно, согласился я. А кто бы на моем месте отказался? Обменялись мы документами — и все, разбежались в разные стороны. Я ему ключи от своей квартиры и машины вручил, он мне — от своего пентхауза на Пятой авеню. Сначала он мне всякие деловые советы давал, а потом и говорит, что, мол, налаженный бизнес не то что я — обезьяна вести может. Я, понятно, киваю, а сам боюсь проснуться. Но то был не сон... В общем, уехал я на его машине, а он мне вслед рукой помахал. Да-а, такое только раз в жизни бывает, да и то не со всеми. Вот тут-то я и поверил, что тоже кое-что значу в этом мире, что я теперь настоящий человек, а не как папаша мой... 
     Ну и зажил я... Так зажил, что и рассказывать, честно говоря, теперь неловко. Как-то очень уж быстро уплыли мои миллионы... Двойник мой тем временем выбился в богачи: десятую бензоколонку, говорят, прикупает. Ну а мне, после потери всего состояния, и деваться-то было некуда, только на улицу. К тому же депрессия навалилась, хоть в петлю лезь... Это же не шутка — пережить такое! А ведь я хотел как лучше... И вот скажите мне теперь — что это? судьба? удача? талант? Нет-нет, ерунда все это! Умение жить — это что-то вроде инструкции, которую человек получает при рождении. Только моя почему-то была написана на незнакомом языке, вот в чем беда… 
     Но жрать-то все равно хочется! Так что, если вы ссудите мне пару-тройку баксов, то окажете великое благодеяние... Спрашиваете, почему я до сих пор не обратился к своему двойнику? Ха! А что, если он снова соскучился быть богатым — и снова предложит мне поменяться местами?..

Почти правдивая история

     Голос забормотал что-то неразборчивое, то ли напоминая о том, что во многом знании много печали, то ли обещая очередную зону турбулентности. Я проснулся с довольно неприятным ощущением человека, которого вырвали из глубин самого сокровенного сна. Проснулся, лениво оглядел полупустой салон самолета — и сон маленьким целлулоидным шариком отлетел от меня. Потому что я понял, что совершенно не помню, лечу ли я туда или уже оттуда. Странно... Я напрягся, надеясь, что вот-вот, через секунду-другую, подлая память выпустит из своих акульих челюстей столь необходимую мне информацию. Так бывает... главное — не впадать в панику. Но как я ни старался, направление полета оставалось для меня загадкой. Неужели то взвинченно-покорное состояние, в которое я обычно впадаю, трясясь в замкнутом пространстве железяки-самолета, привело к полной потере памяти? Или же виноват принятый за скудным авиаобедом алкоголь? 
     Я беспомощно сгорбился и взглянул в иллюминатор, но облака, подкрадываясь под самое брюхо урчащего «боинга», окутывали землю. Впрочем, если бы и удалось разглядеть, что там, под нами, вряд ли это помогло бы мне сориентироваться. Даже спросить было не у кого: соседнее кресло пустовало. Можно себе представить, какую реакцию вызовет в самолете такой вопросик, подумал я, покосившись через проход на средний ряд, где подремывал благостный старичок в майке с надписью «Никому не рассказывай, где мы виделись!» Я вспомнил, как однажды, гоня машину по шоссе, так глубоко ушел в свои мысли, что, очнувшись, точно так же не мог понять, куда еду — с работы или на работу. Правда, через минуту все же сообразил... помог дорожный указатель. Ну, случается со мной такое время от времени, что тут поделаешь. 
     Немного успокоившись, я попытался рассуждать логически. Если я лечу туда, то мое приключение еще впереди. Если же я возвращаюсь, то получается, что это самое приключение я уже пережил? Что ж, прекрасно! Раз я совершенно не помню своего московского отпуска, то все в порядке: я лечу туда, то есть в Москву, и впереди у меня целых две недели, которые я собираюсь провести с очаровательной женщиной. С самой очаровательной женщиной на свете. 
     Мне стало немного легче. Потому что, если честно, всякие фантастические истории о потерявшихся во времени и пространстве мне нравятся исключительно на бумаге — или на экране, на худой конец, — а в жизни всплеска эмоций я обычно добиваюсь несколько иным способом. Дело в том, что я — профессиональный Казанова. Или, если хотите, Дон Жуан. Именно в том самом нарицательном смысле, который в эти имена вкладывает любой обыватель. Конечно, это признание может вызвать смех или в лучшем случае презрительное недоумение. Но к такой реакции я уже привык. Странно, что общество, которое более или менее смирилось с людьми нетрадиционной сексуальной ориентации, почему-то до сих пор не хочет признать, что для некоторых его членов сексуальные победы — единственно возможный стиль жизни... даже ее смысл, если уж говорить откровенно. Только дело тут вовсе не в гиперсексуальности. Игра с женщиной, обязательно красивой и обязательно недоступной, сродни шахматному турниру, где следует заранее просчитывать каждый ход, предугадывать ответную реакцию, притворно отступать, делать вид, что не замечаешь хитростей, и в самый последний момент решительным движением ставить шах, а за ним и мат. 
     Категорически отметаю возможные подозрения в корыстности моих побуждений. Настоящий мастер своего дела никогда не станет альфонсом: однажды продав себя, любой серьезный Казанова больше не в состоянии одерживать новые победы. Нет, это чистая страсть, достойная если не уважения, то хотя бы понимания. Как и любая страсть, если только она не причиняет боль и мучения другому человеку. А как же покоренные и немедленно после этого брошенные женщины, спросите вы? Но разве в утреннем похмелье можно обвинить выпитое накануне с удовольствием шампанское?.. Кроме того, я никому и никогда не обещал вечной любви. Я даже разговора о любви не завожу: использование этой сладковатой кашицы в качестве манка, на который женщины так часто ловятся, для профи так же неприемлемо, как и соблазнение при помощи денег. Победа только тогда по-настоящему сладка и дорога, когда она достается в открытом честном бою. 
     Пожалуй, это своего рода болезнь, вроде наркомании. Потому что полнота ощущений, восторг, пронзительное и глубокое счастье обладания не идут ни в какое сравнение ни с обычным сексом, ни с алкогольным опьянением. Говорят, только некоторые наркотики вроде «ангельской пыли» доставляют такое же блаженство. Но тогда любое сильное увлечение — род наркомании... 
     В этот раз я, кажется, превзошел самого себя: женщина, которая ждет меня в аэропорту Шереметьево — существо из другого мира, не похожая на тех, с кем мне доводилось иметь дело раньше. Иными словами, та самая женщина. 
     Мы познакомились в интернете, но не на каком-нибудь сайте знакомств, где полным-полно профессионалок или уродливых придурков обоего пола, считающих себя неотразимыми. Не говоря уже о пожилых извращенцах, выдающих себя за четырнадцатилетних девочек. Нет, я не столь наивен, чтобы тратить время на бессмысленную переписку и разочаровывающие до горечи во рту встречи. Кроме того, я умею отличить подлинную женщину от подделки. Конечно, тут важна интуиция, но главное — твердо знать, кого именно ты ищешь во всемирной паутине. Случайный улов — чаще всего авантюра, недостойная профессионала. 
     Недавно мне исполнилось тридцать пять, и я вдруг почувствовал, что победы, еще вчера казавшиеся столь сладкими, превращаются в приевшуюся рутину. Я перелистывал записную книжку со списком потенциальных кандидаток, но уже не мог выловить оттуда ничего, кроме раздражения. Раздражения, да еще пошлейшего вывода, что жизнь проходит впустую. Говорят, такое происходит со всеми охотниками: перестреляв за долгие годы зверья без счету, они вдруг понимают, что все это ерунда, что самый главный и, возможно, единственный их медведь еще впереди. Именно его они ищут, рискуя жизнью, потеряв покой и сон. 
     Мне больше не хотелось множества женщин. Я вдруг понял, что все предыдущие победы готов обменять всего лишь на одну, новую. Но это должна быть Великая Победа над Великой Женщиной. Просто очень красивые или очень умные женщины мне не походили. 
     И тогда я начал работать. Не бросился на лихорадочные поиски, как поступил бы на моем месте более молодой и менее опытный Казанова, а начал аккуратно и методично просеивать массу информации в надежде отыскать то самое золотое зернышко. 
     Как и положено настоящим золотоискателям, на свой необычный улов я наткнулся случайно, в одном из чатов, где обсуждают свои проблемы антиквары и коллекционеры холодного оружия. Казалось бы, не самое подходящее место для поисков настоящей женщины. Но так могли бы подумать только зеленые новички. Повторяю, когда точно знаешь, что ищешь, ответ на вопрос «где?» чаще всего оказывается неожиданным. 
     Однажды я обнаружил, что мой собеседник в чате — женщина, и по мелким и вроде бы незначительным обмолвкам почувствовал, что в ней горит бесценная для меня искорка... Я перечитал сотни страниц — все, что можно было обнаружить в сети, — о ножах и кинжалах, о стилетах и мечах; узнал разницу между булатом и толедскими клинками, дамасской сталью и современным оружейным металлом 154СM. А дальше... дальше все развивалось именно так, как я и предполагал: Ольга действительно оказалась настоящей женщиной, более того — той самой женщиной. Ее отец был коллекционером старинного холодного оружия, но, увы, не владел компьютером. И поэтому Ольга помогала ему в поисках редких экземпляров. Говорила, что испытывает при этом азарт сродни охотничьему... 
     Думаю, она довольно скоро сообразила, с кем имеет дело, но от этого наша игра стала только интересней. Я же был уверен: нашел именно то, что искал. Настолько уверен, что решил сделать ситуацию еще более интригующей: предложил Ольге не обмениваться фотографиями. Зачем они в наших телефонно-почтовых отношениях? Расставаться с образом, невольно созданным воображением, ни ей, ни мне нет никакой нужды. Кроме того, гораздо интересней, когда вроде бы знаешь о человеке все — и в то же время практически ничего. Я даже не спросил Ольгу, замужем ли она. Не говоря уж о возрасте, — какой джентльмен станет задавать даме бестактные вопросы? Нет, эту большую игру я решил играть втемную, доверившись своим ощущениям. Или я выиграю, или же с треском проиграю... 
И нужно заметить, Ольга меня ни разу не разочаровала. Вне всякого сомнения, она была той самой женщиной.
     Однако история требовала логического завершения — мы должны были встретиться. Этого очень хотела Ольга, да и сам я понимал, что дальше тянуть невозможно. Роман по переписке тем и хорош, что обязательно должен закончиться свиданием. Что последует за этим — восторг или разочарование? В самой этой неизвестности таилось бесконечное упоение. Я чувствовал себя, наверно, как те безумцы, которые в поисках адреналиновых острых ощущений прыгают с парашютом с телевизионной вышки. 
     Вот так я и оказался в самолете, несущем меня к Ольге. И все было бы прекрасно, если бы не настигшее меня беспамятство. Спокойно, сказал я себе, чего не случается от волнения и нелюбви к перелетам. Но больше ни о чем подумать не успел: по проходу между креслами ко мне приближалась женщина такой красоты, что я на минуту забыл обо всем. Описывать красивую женщину — все равно что передавать словами потрясшую вас музыку: глупая попытка, унижающая в равной мере и вас, и ее. 
     Но когда эта красавица опустилась в кресло рядом со мной, я невольно вздрогнул. Причем не только оттого, что, усаживаясь, она коснулась своим обжигающе-горячим коленом моей ноги. Ну не мог я не заметить такую ослепительную женщину раньше, еще в аэропорту. И потом, судя по тому, как уверенно она уселась рядом, это ее место. Словно она просто пошла в туалет — и вот вернулась. Но почему же я ее совершенно не помню?! Равно как и вообще посадку в самолет. Я почувствовал, как на липких холодных лапах ко мне снова подкрадывается паника. Сумасшествие какое-то... Только этого мне и не хватало перед встречей с Ольгой! 
     Я снова покосился на свою соседку. Она ответила мне улыбкой, которая у красивых женщин обычно предназначается случайным попутчикам. Дескать, если хочешь поболтать, то и я не прочь, но на большее не рассчитывай. Пока не рассчитывай... Я даже успел слегка разозлиться: кабы не она, пребывал бы в полной уверенности, что со мною все в порядке. 
     Тут над головой что-то пиликнуло, засветилось табло, призывающее пристегнуть ремни, и намеренно спокойный голос старшей стюардессы объявил, что меньше чем через полчаса наш самолет совершит посадку в аэропорту... 
     — Вам нехорошо? — вежливо спросила соседка. 
     Глаза у нее были какие-то холодные и прозрачные. Мне показалось, что в них мелькнуло что-то знакомое, словно беспамятство слегка ослабило хватку... Я довольно невежливо замотал головой: смутное воспоминание о прикосновениях ее горячего колена не смогло вытеснить ужасного факта, который я тщетно пытался осмыслить. Оказывается, я возвращался из Москвы домой! 
     — Вы так побледнели, — светским тоном посочувствовала красавица. — Должно быть, боитесь летать. Я тоже ужасно боюсь, особенно посадки. Впрочем, — она многозначительно улыбнулась, — мы уже говорили с вами об этом. Помните, за обедом?
     Вот обеда-то я как раз и не помнил. Как и всего, что произошло со мной в Москве... Я чуть было не застонал в голос. И понял, что не в состоянии ни говорить, ни думать: мне было по-настоящему страшно. Медленно, очень медленно, — так, чтобы не обнаружить перед соседкой наполняющий меня ужас, — я растянул в улыбке ставшие резиновыми губы, неопределенно покачал головой и отвернулся к иллюминатору. Пробирающийся через вялые волоконца облаков самолет потряхивало, внизу обозначилась нарезанная причудливыми ломтями земля с ее муравьиным копошением машин и людей... 
     Крепко зажмурив глаза, я попытался ни о чем не думать, выключиться из реальности, как перегревшийся компьютер. Это только кажется, что потеря памяти — всего лишь смешная, немного нелепая болезнь. Неправда! Это очень страшно. Так страшно, что подлая акула-беспамятство начинает казаться почти реальной пожирающей тебя тварью. Как же я мог забыть Ольгу, нашу встречу с ней и все остальное — вообще все?! Или это постигшее меня разочарование напрочь отшибло память? Где-то я читал, что организм в момент больших психических перегрузок включает предохранительные клапаны... например, стирает память о неудаче. А может, наоборот — о слишком большом, слишком невероятном счастье?..
     Видимо, мне все же удалось отключиться. Пришел я в себя только тогда, когда немногочисленные пассажиры заговорили громче и веселей. Это могло означать только одно: мы приземлились, и «боинг», победоносно пыхтя турбинами, подкатывает к складчатой пылесосной трубе трапа. Еще немного — и гул превратился в тихий свист: самолет остановился. Мы приехали.
     Соседка поднялась из кресла, по-девичьи застенчиво оправила смятую короткую юбку и просительно посмотрела на меня. И снова мутное, как старое зеркало, воспоминание кольнуло меня: кажется, именно я водружал ее тяжелую сумку наверх. Теперь, понятно, ее нужно было достать. Отчасти радуясь поводу отвлечься от мучительных попыток вспомнить хоть что-нибудь, я встал и открыл пластиковую крышку багажного отсека над нашими креслами. Внутри стояли дорогая кожаная сумка и отодвинутый в угол потертый рюкзак. И тут я вновь опешил. Сумасшествие продолжалось: я решительно не мог вспомнить, что из этого принадлежит мне!
     — Ну что же вы, не поможете мне? — Соседка с обеспокоенным видом подалась вперед и коснулась меня грудью, отчего мое сердце коротко и больно ткнулось в ребро. — А то мы провозимся, и на паспортном контроле и на таможне будет жуткая очередь. Вы мой рюкзак только вытащите, а дальше уж я сама...
     От всех переживаний у меня сильно, будто с похмелья, разболелась голова. Действуя как автомат, я подал ей рюкзак и вытащил свою сумку. Она почему-то оказалась очень тяжелой. Интересно, что я умудрился в нее засунуть? Обычно я путешествую налегке... Впрочем, эта мысль была совершенно неуместной. До багажа ли мне сейчас? 
     Красотка, закинув на плечо рюкзак, двинулась по проходу, по которому уже гулял свежий сквознячок. Не отрывая взгляда от ее узкой спины, я поднял свою сумку и вдруг понял, что эта женщина — единственный человек, который может помочь мне разобраться в том, что со мной произошло. Только бы не испугать ее расспросами...
     Я двинулся следом за своей соседкой, мысленно составляя план действий. Ни в коем случае нельзя упускать ее! По крайней мере, до тех пор, пока не узнаю, как мы с ней обедали, как садились в самолет... Во мне росла странная уверенность, что, выяснив это, я вспомню и все остальное. В общем-то, задача была относительно простая: я, как обычно, пущу в ход весь свой арсенал обольщения и... Сумка зацепилась за ручку кресла, и я, чертыхнувшись, ускорил шаг. Оптимальный вариант — если красавица живет в Москве, а сюда приехала в отпуск. Чуть хуже, если она местная. Совсем плохо, если в зале прибытия ее ждет муж или бойфренд. Что ж, придется действовать по обстоятельствам. 
     Когда мы дошли до турникета перед паспортным контролем, где толпа прибывших неравномерно разделялась на граждан и иностранцев, я, несмотря на усиливавшуюся головную боль, с облегчением вздохнул: моя красавица, прощально махнув мне нежной ладошкой, подалась вместе с остальными туристами налево и пристроилась в хвост длинной очереди. Ну что ж, хоть в этом повезло. Я поправил сумку на плече, и, стараясь не выпускать соседку из виду, предъявил паспорт хмурому чиновнику. Глядя, как он неторопливо перелистывает страницы, я задним числом сообразил, что зря мучился неизвестностью в самолете. Достаточно было взглянуть на штампы в паспорте, чтобы понять, откуда и куда я лечу. Вот что значит поддаться панике! 
     Таможенник, мимо которого я проходил, только вяло махнул рукой: граждан они почти никогда не досматривают. Я быстро вышел в зал ожидания и окинул оценивающим взглядом встречающих. Несколько унылых, плохо выбритых мужичков, нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу, никак не годились ни в мужья, ни в бойфренды, ни даже просто в знакомые такой красавице. Конечно, в жизни всегда есть место неожиданности, но тут, похоже, я все рассчитал верно. 
     Я топтался на месте, провожая взглядом выходящих пассажиров. К головной боли прибавилась сильная жажда. Рядом, в киоске, томились в неоновом свете холодильника разномастные бутылки. Я подошел и купил колу, стараясь не выпускать из виду воротца, откуда вот-вот должна была появиться моя красавица. И отходя с вожделенной бутылкой от киоска, натолкнулся на огромный чемодан, который тащила за собой какая-то толстая тетка. Я отскочил, моя сумка ударила меня в бок так, что я взвыл от боли. Что же такое твердое я умудрился туда запихнуть, черт возьми?! 
     Новая неожиданная мысль на время вытеснила головную боль. Сумка! Ее содержимое наверняка подскажет мне разгадку. Забыв о выворачивающей внутренности жажде, я опустил сумку прямо на пол, наклонился и резко дернул молнию. И сразу же воздух вокруг меня как будто бы превратился в густой сироп, только вкус у него был отвратительно-горьким. В сумке, плотно упакованная в прозрачный целлофан, лежала огромная пачка стодолларовых купюр... 
     — Ну зачем же прямо здесь? — Кто-то дотронулся до моего плеча и я, не понимая, что происходит, поднял голову. Рядом стояла моя соседка. Только теперь это была совсем другая женщина, со взглядом голодной анаконды. — Мы ведь теперь с тобой почти подельники... Вот, получи свой рюкзак и верни мою сумку.
     Похоже, она неправильно поняла мое молчание, потому что прекрасное лицо ее исказилось, превратившись в пугающую маску. Я невольно отшатнулся.
     — Вот и молодец, — процедила она, оглядываясь, — вот и умница. Бери свой рюкзачок — и вперед. Да, — она скривила побелевшие губы в усмешке, — забыла тебе сказать: ты настоящий джентльмен! Другой бы в самолете всю меня обслюнявил и облапал, а ты... ты молодец.
     С неожиданной легкостью она подняла сумку и неторопливо направилась к выходу. Я шагнул было за ней, но споткнулся о проклятый рюкзак и замешкался. Оказалось, остановился я вовремя: там, за стеклянными дверями терминала, к моей соседке подошли два таких типа, что одно только выражение их лиц отбило у меня всякую охоту устраивать разбирательство.
     Теперь я вспоминаю этот дурацкий случай все реже. Как моя красавица пронесла деньги через контроль в Шереметьево, я могу только догадываться. Очевидно, были у нее там свои каналы. Ну а дальнейшее легко себе представить. Красивая раскованная женщина во время обеда подбрасывает пялящемуся на нее во все глаза идиоту напрочь отшибающий память наркотик. Досматривать на таможне этого идиота наверняка не будут, его гражданство не вызывает сомнений — паспорта-то перед посадкой все держат в руках. Так что риск был невелик... 
     Когда я думаю об этом, то вместо радости, что легко отделался, меня одолевает грусть. Эти гады напрочь вычеркнули из моей жизни встречу с Ольгой! Беда в том, что она исчезла и не откликается ни на мои звонки, ни на умоляющие письма. Что же случилось со мной в Москве? Оказалась ли Ольга самым большим моим разочарованием — или, наоборот, удачей?
    Ничего этого я не знаю и теперь, скорее всего, уже не узнаю. Две московские недели окончательно стерты из моей памяти. Поначалу я не мог об этом и думать спокойно. Но все чаще меня одолевала странная мысль. А что если никакой Ольги и не было? А была только эта красавица-чудовище и ее сообщники, выследившие и использовавшие меня. Я казался себе бравым охотником, а на самом-то деле был всего лишь жалкой дичью.
     Что ж, все может быть. Но пусть даже и так, я все равно не жалею: ведь я нашел свою настоящую женщину. Кем бы она на самом деле ни была. Во всяком случае, мне хочется думать именно так.

Буриданов осел

     Улица казалась бесконечной. Освещенная фонарями, плавающими в полутьме над головой, она извивалась как недобитая змея со светящимися пятнами окон на шкуре, а далекий светофор помаргивал красным драконьим глазом. Нетрезвому человеку и вообще нелегко ориентироваться в пространстве, а когда еще в хмельной голове все время вертятся эти проклятые четыре цифры... Две из них он помнил хорошо: семерка и тройка носились по кругу, изгибаясь и пританцовывая, а иногда переплетаясь между собой и застывая в каких-то откровенных соблазнительных позах. Зато две оставшиеся цифры ни за что не хотели вспоминаться и только быстро мелькали перед глазами словно в сошедшем с ума счетчике такси. Нужно было обязательно сосредоточится и остановить их, поймать, разглядеть... Потому что, черт возьми, это был номер его дома! Дома, в который он переехал на прошлой неделе... Квартиру-то он запомнил! Хотя бы потому, что на двери была наклеена глупая, с самого начала вызвавшая его раздражение картинка, оставленная, по-видимому, прежним жильцом — растерянно улыбавшийся, застывший в нерешительности между двумя стогами сена ослик. И то, что квартира на шестом этаже — это он тоже хорошо помнил... Или на пятом? Ладно, это потом. Главное — найти дом.
     На самом-то деле не так уж сильно он пьян, чтобы вот так глупо потеряться. Несколько бокалов вина на обычной предпраздничной вечеринке в конторе, где проработал много лет, не могут превратить нормального человека в безмозглую ничего не соображающую скотину! И хотя все попытки восстановить в памяти две проклятые цифры ни к чему не привели, он уверенно подошел к подъезду с высокими двустворчатыми дверями и замер. Его посетила гениальная догадка: лежащие в кармане ключи подойдут только к нужному замку! Следовательно, необходимо попытаться открыть все возможные двери... Очень даже просто! Замок звонко щелкнул, и тяжелые створки податливо распахнулись. Ну вот и все, он дома. Видимо, на подсознательном уровне он все-таки умудрился запомнить, где находится его новое жилище. Не так уж это было и страшно. Главное — не растеряться!
     В лифте, поднеся руку к пульту с кнопками, он несколько секунд помедлил. Так все-таки пятый или шестой? Теперь уже ошибка ничем особенным не грозила, поэтому он попытался расслабиться и, стараясь высвободить подсознание, ткнул пальцем почти не глядя. Прекрасно, едем на шестой. На шестом этаже ему показалось, что настенные бра, освещавшие коридор, висят не совсем там, где ему запомнилось. Значит, этаж был пятый? Что ж, проверим! Его квартира расположена налево от лифта, это он помнил точно. Или ему только казалось? Потому что слева двери с осликом-наклейкой он не обнаружил. Секундочку! Это на работе он поворачивает к своему кабинету налево. Но дома... Он прошел в другой конец коридора. Неужели подсознание может так запутаться? Нет, вот она, дверь с наклейкой! Только, по его ощущениям, теперь она должна была быть справа, а эта почему-то переместилась по другую сторону коридора, ближе к лестнице...
     Постояв немного в растерянности, он улыбнулся. Подумаешь, трагедия — не может вспомнить номер собственной квартиры! Завтра он расскажет об этом коллегам, и они вместе посмеются. Но это завтра... А сейчас нужно быстренько попасть домой. И чем скорее, тем лучше. Опьянение, может быть, и рассеялось, но само выпитое количество алкоголя… он прислушался к собственным ощущениям, и они настоятельно потребовали, чтобы он соображал быстрее. Итак?.. Он спустился на этаж ниже, но там никаких дверей с осликом не оказалось вовсе. Значит, решил он, выбора не остается. Он снова стоял перед дверью с так раздражавшей его картинкой. Внутренний голос, или как он там еще называется, молчал. Ну и черт с ними со всеми! Не ночевать же ему в этом коридоре. Предварительно наделав лужу перед чужой дверью — или, что еще глупее, перед своей собственной... Затаив дыхание и стараясь не шуметь, он аккуратно вставил ключ в замочную скважину и слегка нажал. Ключ дважды, почти без натуги, повернулся. Он облегченно вздохнул. Вот оно, значит, как! Погруженный в работу и каждодневную суету, он умудрился начисто позабыть, где живет. Но об этом можно подумать позже...
     Он проскочил темную прихожую и бросился в туалет. И только открыв кран и взглянув в зеркало, подумал, что даже не огляделся вокруг. А ну как он все-таки попал не в свою квартиру? Ключ ведь мог подойти и случайно... Легкий холодок пробежал по спине. Да нет, конечно же, он у себя! Вот висит его полотенце, подаренное матерью еще в прошлом году. На всякий случай он внимательно осмотрел ванную и снова вздохнул с облегчением, потому что увидел купленную перед переездом шторку для душа, все еще неприятно пахнущую ацетоном и свисающий из корзины с грязным бельем собственный носок в полоску. Таких дурацких совпадений в жизни не бывает, это понятно. Значит, все в порядке?
     Но, на всякий случай, он, выйдя из ванной, заглянул в гостиную. Мебель стояла на своих местах. То есть, именно там, куда он сам ее поставил. В этом не могло быть никаких сомнений. Это его квартира, черт побери! Но, вопреки очевидному, странное ощущение, что он вторгся в чужие владения, не покидало его. Почему-то крадучись он пробрался в спальню. Комната была погружена во тьму, и только уличные фонари безмятежно освещали постель, которую утром, торопясь на работу, он не успел застелить. Ладно, с этими загадочными ощущениями он разберется завтра, а сейчас — спать!
     Но стоило ему, раздевшись, блаженно вытянуться под одеялом, как тут же выяснилось, что рядом, сонно посапывая, лежал кто-то еще! Мало того, почувствовав его тело, этот «кто-то» повернулся, прижался к нему мягкой теплой грудью, положил голову со спутанными во сне длинными волосами ему на плечо и заворочался, устраиваясь поудобнее... И эти волосы, и эта грудь, и этот сладковатый запах не оставляли никаких сомнений — к нему прижималась женщина! Он замер — как будто остекленел, — тупо уставившись в потолок. Конечно, он мог запамятовать номер дома, мог не вспомнить во хмелю номер новой квартиры, но... Он же не полный идиот… он твердо знает, что не женат и абсолютно уверен, что никакая подружка не могла пробраться в его квартиру. Потому что подружки у него и не было. 
     Наверное, он должен был вскочить, разбудить ее и, преодолевая стыд, объясниться, но... Так необычайно тепло стало ему, так нежно и доверчиво было ее объятие, такое радостное невыразимое словами предчувствие охватило его, что сопротивляться просто не было сил...
     Эта ночь была настолько невероятной, что он забыл о том, как и почему оказался в одной постели с этой удивительной женщиной. Вначале внутренний голос еще пытался объяснить ему, что он поступает нехорошо... да просто подло: ведь эта страстная, эта восхитительная женщина явно принимает его за кого-то другого! Мысль о ворованных ласках показалась ему оскорбительной для мужского самолюбия, и он внутренне сжался. Но нет, раньше, гораздо раньше нужно было активизироваться его подсознанию. Еще тогда, когда он искал свою квартиру. Он и не заметил, как провалился в глубокий сон, успев подумать напоследок, что — плевать, пусть все будет так, как будет… 
     Проснувшись утром, он не торопился открывать глаза, с ужасом ожидая разоблачения и чувствуя, что от его ночного отчаянного мужества не осталось и следа. Но в спальне было на удивление тихо. Он на ощупь удостоверился, что рядом никого нет. Из гостиной и ванной не раздавалось ни звука. Тогда он приоткрыл один глаз и взглянул на часы. Черт, начало восьмого! Женщина, кто бы она ни была, исчезла. Он резко сел в кровати и стал лихорадочно соображать. Как такое могло случиться? Ну, допустим, ночью, в полусне она не разобралась, кто находится рядом с ней. Но ведь не могла же она, проснувшись, не заметить подмены, то есть присутствия в собственной постели незнакомца, с которым провела ночь! Хотя... спросонок чего только не случается. А уж если она приняла его за своего мужа, то особых причин разглядывать спящего у нее тем более не было... 
     Он вскочил на ноги. В любом случае, нужно поскорее убираться отсюда! Но странное дело, убираться почему-то совсем не хотелось. К тому же — и это показалось ему еще более удивительным! — теперь, оглядевшись вокруг при свете дня, он уже не сомневался, что находится именно у себя дома! Для того, чтобы окончательно убедиться в этом, он медленно обошел всю квартиру, недоуменно осмотрел полочку в ванной, на которой лежали его бритвенные принадлежности, заглянул в шкаф, в котором вчера, перед уходом на работу, развесил несколько своих костюмов и сорочек... Все было на месте, ошибиться он никак не мог. Неужели эта невероятная встреча ему только приснилась? Но таких ярких, таких убедительных снов просто не бывает в природе, даже если учесть, что вчера он был не совсем трезв.
     Он еще немного помедлил, раздумывая об этом удивительном происшествии. Но, снова взглянув на часы, понял, что опаздывает на работу. Делать было нечего: он достал новую сорочку, оделся и с неприятным удивлением отметил, что сорочка ему великовата. Странная мысль заставила его на секунду присесть и воровато оглядеться по сторонам: а что, если он все же не у себя дома? Нет-нет, куда проще и разумней было предположить, что, покупая эту проклятую сорочку, он всего лишь взял неправильный размер... Да, сегодня на работе он изрядно повеселит коллег! Только вряд ли кто-нибудь ему поверит... На их месте он и сам бы, наверное, воспринял подобную историю всего лишь как неумело состряпанную сказочку. Лучше ограничиться рассказом о том, как он искал свою дверь... Дверь... секундочку! Он ведь твердо помнил, что на его двери была налеплена картинка с тем самым осликом: ничто не задерживается в памяти лучше таких вот мелких несущественных деталей. Конечно, проще всего разыскать копию договора об аренде и удостовериться, что не сошел с ума и находишься в своей квартире, подумал он. Да только где её сейчас найдешь! 
     Проклиная себя за легкомыслие, он бросился к входной двери, распахнул ее и выскочил на лестничную площадку. На гладкой полированной поверхности не было даже следов ослика! Его охватил озноб. Так что же это — он действительно провел ночь в чужом доме, с чужой женщиной? Может быть, усомнившись, что наклейка находится именно на его двери, он шагнул к другой? Но ключ, но мебель, но все остальное?! Самое неприятное было в том, что разгадывать эту загадку у него не оставалось времени: на утро было назначено несколько важных встреч, которыми невозможно было пренебречь даже в этом, полностью выбившем его из колеи случае. Ну что ж, подумал он, чувствуя, что желание посвящать коллег в подробности этого приключения тает буквально на глазах, вечером разберемся...
     Весь рабочий день в его голове, мешая сосредоточиться, мелькали нежные ночные образы и странные догадки. Но он мысленно отодвигал их в сторону и снова погружался в неотложные дела. И только поздно вечером, когда разошлись по домам даже последние самые усердные сослуживцы, он вдруг сообразил, что не знает, куда ему теперь идти. Теоретически он мог бы позвонить агенту по недвижимости, услугами которого не так давно воспользовался. Но ставить себя в дурацкое положение, выспрашивая номер собственной квартиры... ну уж нет, он как-нибудь разберется сам. Кроме того... как же он раньше не сообразил? Ведь ошибиться дверью могла и она — эта самая женщина! Вспомнив о ней, он почувствовал странное желание по-детски расплакаться от обиды: ведь эти ласки, это тепло, щедро расточаемое ему прошлой ночью, — все это предназначалось другому! И еще: неожиданно для себя он понял, что, несмотря на всю опасность разоблачения, подсознательно был бы не прочь снова оказаться в столь глупом положении… 
     Поднявшись в лифте на шестой этаж, он немного помедлил, издалека заметил знакомую картинку и направился прямо к той двери. Самое занятное, подумал он, доставая ключи, что утром в спешке он не обратил внимание на номер квартиры, из которой вышел. Или, может быть, намеренно не стал смотреть? Кто знает, кто знает... Кажется, прошлую ночь он провел вот здесь. Или вон там?.. Он застыл в растерянности между двумя одинаковыми дверьми. А что, если наклейку он видел — и запомнил — вовсе не на своей двери, а на двери напротив?.. 
     В этот момент дверь — та самая, которую он собирался было открыть своим ключом — распахнулась. На пороге, почти столкнувшись с ним нос к носу, возникла молодая длинноволосая женщина. Он вздрогнул, шагнул в сторону и так и застыл с поднятой рукой. Женщина слегка улыбнулась ему, наклонила голову и неторопливо пошла по коридору. У него остановилось дыхание. Наверное, он не узнал бы ее, если бы не запах... Этот сладковатый тревожный запах! Ослепленный и действительно близкий к помешательству, он смотрел, как она, не поворачивая головы, стояла у лифта. И только заходя в кабину, бросила на него короткий и многозначительный взгляд... 
     Лифт давно увез женщину, с которой он провел лучшую в своей жизни ночь, а он все не мог сдвинуться с места, переводя взгляд с одной двери на другую и ничего уже не понимая. Только смутно чувствуя, что сейчас может совершить какую-то ужасную ошибку, которую никогда себе не простит. А глупый голодный ослик, окруженный стогами сена, смотрел на него грустно и сочувственно.

© Copyright Vladimir Grjonko