Фрески боли

                   Памяти поэта Валентина Соколова

Вновь не спится…
Искушенья
новых песен шлёт гитара…
Вечер длится,
но спасенья
нет от стынущего жара…
На столе неровной стопкой
улеглись осколки боли,
Вечной Боли,
что на роли
не поделена предвзято,
не исчерпана, не смята
в кулаках, в сердцах, угрюмо –
а на сердце
тихим скерцо
улеглась без злого шума,
потому, что боль – едина
для царей и для паяцев,
потому, что ты – лишь глина…
Можешь плакать и смеяться,
морщить лоб и даже сниться…
Ты – лишь глина, просто глина…
Этот вечер может длиться
и тянуться, как резина,
а ты так и не заметишь,
что уже в объятьях ночи…
Жизнь – всего лишь жалкий фетиш,
потому, что дни – короче,
потому, что точат зубы
и слюну роняют волки…
Тихим бесом воют трубы
и скрипят пустые полки
отправляющихся в вечность
поездов без машинистов…
Это всё – твоя беспечность,
это – лишь твоя беспечность,
это – просто бесконечность,
и итог её – неистов…
На обломках колоколен
стонет ветер, зол и болен,
и скорбят в земной юдоли
фрески боли, фрески боли…
Кровь на камне…
Язвы – фрески…
Угловатые гротески –
лишь земное отраженье
Обездоленного духа…
Снова бой и – пораженье…
Безнадёга и разруха…
Девка Слава величаво
ляжет слева, встанет справа…
Дремлет чудище стоглаво –
называется «держава»…
Для него ты – только номер
от рожденья до погоста…
Жил «в числе» – числом и помер,
удивительно и просто…
За кривыми зеркалами
нет ни неба, ни твердыни…
Под святыми куполами
самый страшный грех – гордыни…
Будь смирен в своей неволе –
нас наставил тот, кто свыше…
Снится поле, поле, поле,
а проснёшься – крыши, крыши…
Зря ты здесь кричишь от боли –
здесь тебя никто не слышит…
Здесь у каждого – заботы…
Крестик – свой, свои молитвы,
путь от дома до работы,
содержимое пол-литры…
А на крики – звук икоты
здесь ответом…Значит – квиты…
Здесь ты не узнаешь, кто ты,
если руки не прибиты…
Если руки не прибиты –
ты царапать можешь стены,
отцедивши кровь из вены,
цвет бордо – душа палитры…
А когда достанут гвозди,
это будет как награда:
фрески боли – это грозди,
просто грозди винограда…
Капли терпкой красной влаги
смочат губы в воскресенье…
Ведь даны тебе в спасенье
жалкие клочки бумаги,
хрупкие листки бумаги,
вечные листы бумаги
и совсем чуть-чуть – везенья…


Актер

Играл актер, а, впрочем, – не играл,
а просто распинал себя на сцене...
Так шапки волн, несущиеся в пене,
о берег моря распинает вал.
Сюжет был прост и тривиален текст,
и беден реквизит – кормушка птичья,
и было все старо до неприличия,
но в этом неприличье – жил протест.
Парил актер над бренностью идей,
над пиктограммами классических коллизий –
и становились все немножко ближе,
и становилось чище... И теплей...
Царил актер – он был почти что Бог,
что в глину слов вдохнул бесстрашно душу,
мир поделив на океан и сушу,
и соль разлук просыпав на порог...
Таил дыханье покоренный зал,
дыша эфиром подлинного чувства –
в гиперболе сокрыта суть искусства,
как под плащом убийцы – скрыт кинжал...
На грани жеста – достижим каприз:
что – умереть, что – заново родиться...
И зал готов пойти и утопиться
безропотно, как стая серых крыс...
Играл актер, а, впрочем, – не играл,
он просто распинал себя на сцене...
Бог даст – и хоть чуть-чуть изменит
он нашу жизнь, где занавес упал..


Поэт

Когда расплавленный металл,
ворча, в изложницу пролился,
он – только форму поменял,
но сам – ничуть не изменился.
Лишь поспешив тепло отдать,
он слитка явит нам рожденье,
где форма будет созидать
его земное назначенье...
Поэты жалуют теплом
своих сердец – блудливость формы
слов, застывающих стеклом
в причудливом изломе нормы.
Вскользь, безразличие храня,
ты не проскочишь «на арапа»,
об эти острые края
своей души не оцарапав.
По венам разольется яд
простого резонанса звука –
ты будешь вовлечен в обряд,
где сласть оргазма дарит мука.
Восстав над миром суеты,
ты примешь вспышкой озаренья
всю безграничность простоты,
всю безнадежность вдохновенья...
А тот, кто это смог пройти,
опять погрузится в пучины,
чтобы искать и не найти
простого следствия причины...
И в дикой чаще слов он – вне
людей и стен. Иного пленный…
Распятый небом на земле,
Поэт – Творец своей Вселенной…


Дар слова

Зачем тебя Всевышний одарил
нелепым даром сотворенья паутины
из липких звуков, образов и слов?
Желание проникнуть под покров
едва ли повод для зачатия картины…
Скорее – способ убежать рутины,
ведь слово – точит, речи рвут плотины,
давая выход пене страшных сил!…
И вал, что ты бездумно породил,
не даст тебе ни счастья, ни надежды,
ни таинства, живущего в ночах –
зелёной тиной плюнет в твой очаг
и обесчестит белые одежды…
Самодовольством хама и невежды,
пожалуй, каждый на земле грешил…
Да, решено! Но ты ли то решил,
твоей ли искрою лишен сомнений порох?…
Ведь этот мир, что бледен и жесток,
где тлеет запад и горит восток,
скорее обретёт забвенье в норах…
Да бесполезных чувств забавный ворох –
суть топливо в реакторах светил…


Посвящение

                               Анатолию Мирошниченко
 
Блажен Поэт, что Слову посвятил
всю жизнь свою, все помыслы, все чувства,
тот, кто скользя по грани безрассудства,
нектар и яд словес с восторгом пил,
и трепетной душой боготворил
чеканный слог высокого искусства…

Блажен Поэт, что пел одну Любовь,
забыв легко несовершенства мира,
чья жизнь была горька, горька и сира
вдали от той, что вновь, и вновь, и вновь
входила тенью в плоть его и кровь,
чиста, греховна и свята, как Лира…

Но боле всех блажен в миру Поэт,
отдавший Родине своей Любовь и Слово,
не жаждущий богатого улова,
но души выводящий в белый свет,
кто, дав однажды верности обет,
знал твердо: вот – зерно, а вот – полова…


Посвящение

                                     Александре Лесниковой
 
Александра Петровна, Александра Петровна!
В этом мире изменчивом слово – условно…
В этом мире не сказочном годы и даты
к нам приходят, безжалостно требуя платы…

Мы должны им, конечно, мы должны, безусловно,
Александра Петровна, Александра Петровна…
Мы им платим за искренность и постоянство,
и за то, что неистовы, не приемля мещанство,

и за то, что – от Бога, и за то, что мы – люди,
и за то, что дорога всех нас с миром рассудит…
Александра Петровна, Александра Петровна…
Должники и заложники, платим покорно

за растоптанный колос (ненароком, случайно!)
и за то, что дан Голос, отверзающий тайны,
и за то, что к свободе все мы дышим неровно…
Александра Петровна, Александра Петровна…

Впрочем, что же я снова все о бренном, о бренном?
Вам дано «просто строчки» сделать Словом нетленным,
отыскав между пауз, интонаций и тона
затаившихся истин сокровенные зерна,

отдавая их людям беззаветно и скромно…
Вы нужны нам, как воздух, Александра Петровна!


Каллиграф
                  
                    Светлой памяти художника Ивана Криворучко

Бумага…Чистота…Перо…
Начать? Но где остановиться?
Рука, творящая черту,
не знает, ту или не ту
она подарит нам границу,
преображая пустоту,
повелевая чувству – сбыться…
Как тривиально и старо

идти у линий в поводу,
меняя лишь нажим, в сомненьях
храня недвижимость души…
Прозри, прими и соверши
как суд, как акт благодаренья,
в ниспосланной тебе тиши,
единой линии творенье…
Что в этой линии найдут

идущие тебе во след?
Кто откровенье прочитает
того, кто лаконично жил,
и мир лишь каплею чернил
ваял? Как годы сосчитает,
узнает, сколько надо сил,
чтоб, не дыша, вести по краю,
границе бездны и мечты,
нетленный символ простоты –
черту, что образ проявляет?
Бумага…Линия… И – свет,
и путь – открыт, и дух – взлетает,
и все, что тленно – опадает,
и – озареньем – «смерти нет!»…
И – мы, идущие вослед…


Братишка
                                                            Брату Владиславу
 
Стареем, братишка, стареем, стареем, стареем… 
И вот уж одышка – под горло степным суховеем,
и многое – слишком, и мы от того сатанеем…
Стареем, братишка, стареем, стареем, стареем…

Уж вырыты клады – пылятся бесцельно на складе…
Врастаем в оклады, боясь оказаться в накладе…
По жизни – есть Лады, но также есть Леди и Ляди…
Такие расклады, скажу Вам, как в зеркало глядя…

Жаль, лады – то наши, стареют, братишка, стареют –
всё чаще и чаще не греют, братишка, не греют…
Да старые страсти теплом человечьим потеют
и в том ли их счастье, что нам надоесть не успеют?

Зачитана книжка – роман без последней страницы…
Стареем, братишка, но, к счастью, лишь только на лица…
Да бросит сынишка – белесый, лихой оголец:
«Прикольная фишка! Ты, вроде, стареешь, отец?!»

Стареем, братишки, стареем, стареем, стареем…
Не сдобою пышки, а коркой чернушки черствеем…
Приходят мыслишки, что, видно, уже не успеем…
Стареем, братишки… А жить – всё равно не умеем


Метель

Метель, метель, метель, метель, метель – 
зима свои вращает жернова –
и кружится снежинок карусель,
как в танце бесшабашная вдова…
И немотой больны колокола,
в белесый погруженные кисель –
не видно ни двора и ни кола –
метель, метель, метель, метель, метель.

И стая белых разудалых ос
летит на свет и бьется о стекло…
Пусть не под тем углом земная ось,
я – дома, где уютно и тепло…
Из печки шепелявят мне дрова,
топорщит лапы праздничная ель…
К плечу твоя клонится голова –
метель, метель, метель, метель, метель.

Не надо плыть за тридевять земель –
там счастья нет и трижды врет молва…
Вот только жаль – я никудышный Лель –
грешна гитара, тяжелы слова…
Мне ближе своей мудростью сова:
вся в слове «Ух» – нужна ли ей свирель? –
Как в танце бесшабашная вдова,
метель, метель, метель, метель, метель


Люблю дрожа

Дрожу, смотря в глаза солидным датам,
когда елей – как раскаленный битум…
Считаю суетой слова постфактум,
в том случае, коль это не постскриптум…

Люблю гнедых – по жизни сам рысак,
порой несет – и все вокруг в тумане,
но, без затей, поскольку я русак,
нимало не стремлюсь в чужие сани…

Дрожу, когда встречаю бюст солидный,
не важно, женский или же в граните –
не важно, но до слез порой обидно
мне следовать в кильватере событий…

Люблю писать веселые стихи,
но чаще песня улетает грустной…
Люблю под беснование стихий
покушать водки с квашенной капустой.

Дрожу вблизи мозгов, заплывших жиром,
одноколейных, одноклеточных – в облом
мне то, что сплошь рядом правят миром
лишь те, кто прет по трупам напролом…

Люблю весну, когда, в начале мая,
как «шандарахнет» запоздалый снег –
по-русски, от души напившись чая,
легко на душу взять и этот грех…


Жизнь

Катилась жизнь накатанною тропкой
из ниоткуда просто в никуда…
Без вёсел на волнах болтаясь лодкой,
любовь порой соперничала с водкой,
но меру знала – и была короткой…
И думалось, что ляжет навсегда
вдоль по обочинам – вещей ненужных ворох:
приветы, поцелуи и цветы…
Где искры ревности измен взрывают порох,
где тонет свет в давно прокисших спорах –
там нет надежд… Лишь ломовые в шорах
бредут на разведённые мосты –
по мокрым мостовым скользят копыта
и губы рвёт безжалостно узда…
Рапиры остриё плащом прикрыто…
Пусть всё – напрасно, пусть мечта убита,
ждёт Мастера нагая Маргарита,
и тускло тлеет падшая звезда,
хоть мало звёзд уже на небосклоне,
и воздух прян, и он чернее строк…
И кто-то прячет звон в горячем лоне,
и лишь фонарь, застыв в полупоклоне,
скамью ласкает, да скулит в погоне
за счастьем запоздалый ветерок,
худое тело втискивая в щели,
где скрылась беспокойная вода…
Что нам гримасы достижимой цели,
когда согреты простыни постели
и всё – не в счёт…И птицы пролетели
из ниоткуда просто в никуда…


Оскал печали

Оскал печали на закатных облаках
и – вечер, вечер, рвущийся на стены,
и воздух прян усталостью измены,
и боль ушедших вёсен корчит вены,
и остывает чашка молока,
старея паутинками морщин,
и мёд горчит… Положено – простуда…
Кто ты? Зачем ты, и откуда
пришло к тебе предвосхищенье чуда –
основы тайной всех первопричин?
А в жизнь пришли усталость и тоска,
разврат, разъединение, раздоры,
стаи плебеев, загнанные в норы,
патрициев остервеневших своры,
и безрассудство, бьющее с носка…
Да, ко всему тому, болезнь весны –
привычная, желанная любому,
где есть кровать, сулящая истому
и возвращенье в детство – сладкий омут,
и плавные, ожиданные сны…
Жаль, пробужденья чаша нелегка …
В ней – вечер, тупо рвущийся на стены,
и воздух прян усталостью измены,
И боль ушедших вёсен корчит вены,
и студит кровь… И чашку молока…


Цель

Не всем дано достичь своих Америк,
пройти через шторма, не сбившись с румба:
лишь тот, кто смел, откроет новый берег,
кто верит, тот осилит путь Колумба.

Не отступить, приняв на плечи ношу,
глуша работой все, что наболело,
жить – будущим и не жалеть о прошлом,
и, не сгибаясь, просто делать дело…

И так ли важно, где твои вершины,
каких морей ты покоряешь воды:
преодолеть – как суперцель мужчины,
и – победить – как суперсмысл свободы!