Четвёртая пятница

Мы молоденьких женщин не стали милее и краше,
Конкурентоспособных мы не отрастили колен,
И не пишутся письма, и слёзы не капают наши,
И весна нам не грязь, и дела нам не дрянь, и мужчины – не плен.

Мы по-прежнему редкие гости в дворцах и столицах
И для всех нуворишей - пожизненно не комильфо,
Но являем мы улице наши обычные лица,
Превращая толпу в свой неяркий естественный фон.

Мы живём между явью и снами, улыбкой и строчкой,
Между солнцем и ливнем, и вид наш небрежен и строг.
Погубить нас способно лишь мелкое счастье с отсрочкой.
Не любить нас грешно, а любить... да поможет вам Бог!

***

Комары беспокоить не смеют. Расслаблены члены
На полу (не на голом), как было и будет не раз.
Отдыхаю, верчу карандаш. Два нестройных колена
Никому не мозолят усталых и искренних глаз.

Человек понормальней сказал бы попроще: на пузе
На ковре, мол, валяюсь, пытаясь осмыслить итог.
Человек понормальней минут не теряет и музе
С сединой не хотел бы ночами писать и не мог.

Но проходит, как собственный возраст, и возраст примеров.
Вес моих серых клеток ничтожней, чем карандаша,
Это так, но в чулане с названьем старинным душа
Вам на ощупь или при свечах не искать адюльтеров.

Вы так горько честны. Горсть – без верха – подобных мгновений
Может в рифму вплетать только самый отъявленный хам,
То есть я, за слова не в ответе свои. Значит, Вам
Одному и хранить тайну наших неприкосновений.

…У субботней воды, как и прежде, обветренной, жёсткой,
Та же грация и небывалый коричневый шарм.
Вы прощались со мной, провожая неверный мог шаг
(Отдохну в сентябре)? Я как дурочка у перекрёстка.

Урок французского

Мой ангел-хранитель расправил безветренно плечи,
Как крылья, и воду с бумаги смахнул без следа.
И тут же с нетронутых логикой губ (это радость и вечер!)
Послушно слетело короткое лёгкое «да».

Так я совершила огромного роста ошибку
(Как хомо любой – не последнюю и не одну).
Теперь вот, снимая с лица свою псевдоулыбку,
Учу я Французию – эту чужую страну.

Цвета ее флага – такие ж, как наши, дорожки
(Но к Богу – не в сторону: вряд ли случайный момент),
Изящных французок парфюмы и дивные ножки
Навек покорили мужской не слепой контингент.

Сюда по неписаным правилам жадной массовки
Текли разношёрстные полчища муз, как на бой,
И, не нарушая законов французской тусовки,
«Парле ву франсе?» - их приветствовал кучер любой.

Коллеге Казанцевой

В рабстве – равенство их, все – рабы, и никто не в обиде.
Н. Коржавин
Проснуться от желания проснуться
(Прекрасна жизнь!) и, время торопя
И кофе радостно себя губя,
В рабочий трёп с улыбкой окунуться.

Лоялен мой подслеповатый взгляд
(И слух) к асфальтным скрежету и духу
И каждую беззубую старуху
Приветить на дороге жизни рад.

Но всё быстрей сменяются сезоны,
И рифмы, и рабочие столы,
И не ослы ещё, но не орлы
Уже, и не поэзия – фасоны.

И трусость – доблесть высшая всех стай –
Свершает по сердцам свой круг порочный,
Чтоб в час, забитый сверху как урочный,
Откозырять команде «налетай».

Прекрасен мир! В нём и неделя – мера
Всей жизни, сколько слов потом ни лей,
Молясь. Не потому ль сарказм Бодлера
Уместнее, чем простаков елей?!

Пейзаж
                                           Е.Сигарёву
Если вы в пятьдесят постарели
И грустинки в душе перевес,
Соберите рюкзак постарее
И махните на Братскую ГЭС.

…Провожали соседи и чайки.
Обещали и ждать, и встречать.
Добрых елей сибирские байки
От тверских научусь отличать.

Приворотное зелье дороги.
Ей послушно отдавшийся взгляд.
Ёлки в окнах, добротны и строги,
Как дородные девки, сидят.

Вот Урал. Здесь природа здорова,
И сыновний восторг ей знаком:
Мой поклон от Е.И. Сигарёва
Приняла благосклонным кивком.

Пермь, Свердловск. Остановки считаю.
Дикой гордости режется зоб:
Здесь, как осень, земля золотая,
Золотой у неё горизонт.

Только дом и в дороге не бросить.
Память пишет пейзажик в ночи:
Рос и листьев сентябрьская проседь,
И на рельсах хлопочут грачи.

***

Мин херц, я тут как тут: глядят в оконце
Небезызвестные мороз и солнце,
И запах ладана и хризантем
Я исключаю - временно - из тем

Своих писаний. Маленький арап
Большой был не дурак по части женщин
И сладостных погод. Что, чем мы меньше,
На волю тем короче легкий трап,

Тем ниже? Мне ж приятней всё, что проще:
Необлетевший шарм сентябрьской рощи,
Трепещущей, как автор в холода.
Приобретает глубину вода

Моих – хвалёных Вами – междустрочий.
Ещё Вы не устали от похвал?
Вас их нерассуждающий обвал
Ещё не будит в чёрном мраке ночи?

Спокойно спите, женщину плечом
Согрев, наш маленький большой культуры
Адепт, - рифмованной макулатуры
Я напложу Вам тонны. Ни о чём.

Сплетникам

Может, бросить всё к чёрту? Я здесь никому не родня.
Здесь на праздник с почётом соседи зовут не меня.
Даже воздух разбавлен здесь вонью пожизненных склок,
Грязным матом и грязью кривых непроглядных дорог.

Здесь младенец в пелёнках уже от рождения стар,
Здесь черты вырожденья на (вечно в подпитии) рожах,
Не звучат здесь ночами шальные аккорды гитар,
И весенние мысли и соки не бродят в прохожих.

Здесь собачьи следы даже там, где не здесь – цветники,
Воровство у соседей – подчас основная работа.
Здесь по пьяни нетрудно лишиться просящей руки,
Ну а доброго имени – и без причины в два счёта.

«Если хочется взвыть от обиды, зажми своё сердце в кулак», -
Говорил мне мой брат, он меня и мудрее и старше.
Здесь друзья – лишь сутулые тени ночных бедолаг
Да зачуханный кот на облупленном лестничном марше…

Нет, ребята, фиг вам! Свои двойки поставьте другим –
Слабакам да сидельцам заволжского «жёлтого дома».
Мы к себе пригласим не контуженных вами знакомых,
И прополем цветы, и с балкона на них поглядим.

Забредайте, соседи, и вы в мою личную глушь.
Что в меню? Кофеёк да стихи. Не хотите? Напрасно.
Жизнь прекрасна: в ней есть уголок для распахнутых душ.
И на камне надгробном моём напишите (потом): «Жизнь прекрасна!»

Молитва за несчастных любовников
В этой жизни шершавой страшнейший – во мне изъян,
Или нет: спим на том, что своими руками стелим,
Но мои друзья уходили к своим друзьям,
И мои мужчины всплывали в чужой постели…

Умолял: «Будь нежнее со мной, хотя б напоказ:
Одиночества наши – для злых языков мишени».
Тех, кто шутит, что брак – слишком строгий для них ошейник,
Рогоносец с рогаткой достанет, как белку в глаз.

На закате ж находит каждый, что так искал:
Кто-то гулькин нос, кто-то – верности долгий свет.
И моих лицемерных соседей кривой оскал
С моих новых морщин завтра смоет сырой рассвет.

Ну а что там под кожей истлело в последний прах,
Не скажу: рядом бродят жертвы того же огня.
Жизнь, подай им, несчастным, горячую дерзость дня
И тягучих терпких ночей, как вино в погребах.

***

Если всё ещё лето, так близок зачем горизонт
И так низок, зачем облака так нахмурены эти,
И зачем в моей сумке пылится прокуренный зонт,
И зачем мои мысли о лете и только о лете?

Если всё ещё юность, зачем так усталы глаза
(Каждый встреченный взгляд в них мольбою о помощи тонет),
И тревожит любая, едва надвигаясь, гроза,
И обычно весёлая рифма вздыхает и стонет?

Если всё ещё жизнь, почему не взахлёб, не взахлёб
Ни рокочущий хохот, ни происки рифм на конверте?
Уменьшается папки с бумагами розовый гроб,
Приближая к сумятице ливней, свободе и смерти.

***

Вместе строили планы… Смешные, мы строили планы –
Мы, наивные и преуспевшие только в гордыне.
Но ожившие призраки вновь отворяли нам раны:
Неумело, как дети – кричащие спелостью дыни.

Мы спешили к разлуке, вслепую, не слыша друг друга.
Телефонную трубку прижав к непослушному сердцу, –
Чтобы волчий наш вой не дошёл до Полярного круга, –
Выдыхали спокойствие. Трудно о скалы согреться.

Мы, как роботы, встанем, вольёмся в привычный нам гам,
Будем вновь колесить по доступной нам грязной Отчизне
И, с улыбкой теряя последних из преданных нам,
Заходиться в стихах долгим стоном по собственной жизни.

***

Банально всё, что после сорока
Слетает с женских губ, ресниц и ручек.
Свежи лишь любопытство «почемучек»
И влага котелка и костерка.

Пожалуй, бывшего врага рука
Банальной показалась бы едва ли.
Но мне враги руки не подавали –
Наверно, бывших не было пока.

***

Рухнет на пол и стены твой редкий короткий смех,
Как солдат-новобранец – на хохочущий смертью дзот,
И заглянет в оконце весной отражённый снег,
И поморщится солнце: и этот Федот – не тот.

Накренится стакан, напружинится старый стол,
Ощетинится нож, опасаясь попасть в ладонь.
Где твой старый дружище (до выстрела рядом шёл)?
Твой петрово-водкинской юности конь-огонь?

Горизонт здесь давно ли играл с тобой в поддавки,
И не он тебе – фору давал ему чаще ты.
И с босыми ногами дружили твои мостки.
С сапогами потом подружились твои мосты.

Но у крепкого кофе – не родниковый вкус.
Но булыжник в груди размочить не осталось слёз.
И не чаще дрогнет в усмешке твой пегий ус,
Чем к берлоге твоей приблуди′тся бездомный пёс.

***

                          Памяти А. Кобенкова

Родительской любви
Глухие отголоски,
Мы храмы на крови
Всё чаще создаём.

Наш раззолочен быт,
А подвиги неброски.
Кто ложью знаменит,
Тому хвалу поём.

Считаем лишь счета
Да на светилах пятна:
Душевная пьета,
Увы, не по зубам.

Всё чаще нас пьянит
Огонь неблагодатный,
А благодатный – миг
Всё кратче дарит нам.

Вершители греха,
Мы умножаем горе,
Замусорив зенит
Заёмным языком.

Нам стройностью стиха
Не обезводить море.
А колокол звонит:
По-ком, по-ком… По ком?