* * * *

Может быть, это даже не стоит чернил –
“суета и томление духа”! –
чтобы кто-то стихами листки исчернил,
чтобы кто-то их слушал в пол-уха...
Но, как мост на шершавые плечи опор,
или в засуху – дождь – на покосы,
так всей сутью наляжет и ввяжется в спор
пара строчек, набросанных косо…


Слово

…Но есть единственное право:
коснуться Слова – иногда.
И это – более, чем слава,
чем медь, и пламя, и вода…
Моя языческая вера!
Моя отчаянная блажь –
огромный мир словами мерить,
и в строки прятать смех и плач…
Всяк, пригубивший той отравы –
допьёт,
и примет, как обет,
что во Вселенной Слово правит,
и выше Слова – Бога нет.

Приходящее по ночам
Дождаться тишины и темноты,
закрыть все двери, окна занавесить –
чтоб биться лбом о белые листы,
выискивая точки равновесий...
А то, что ляжет в строки – не слова,
а только след, угаданный случайно.
...При свете дня я вечно не права,
греша унынием, безверьем и молчаньем.
Но по ночам
я достаю лоскут
шагрени бытия, без сожаленья
променивая долгую тоску –
на весело горящие поленья.
Но по ночам
я пробую смычок,
касаясь почвы,
лиц,
листвы и тучи,
раскручивая Землю, как волчок,
и высекая искорки созвучий.
И мир – звучит, и плещет карнавал,
и всё утраченное – обретаю снова...
...А то, что ляжет в строки – не слова,
а отголоски пиршества ночного.


* * *

                         «…и страшно за каждое слово,
                         которое бросил на ветер.»
                                           Евгений Евтушенко

Покуда на этом свете
хватает еще бумаги,
бросаем слова на ветер,
вывешиваем, как флаги;
вынашиваем упорно,
и, смену времен приемля,
как вылущенные зерна,
бросаем слова на землю.
Не то, чтоб себе в угоду,
не то, чтобы – в дань привычке…
Бросаем слова на воду,
сжигаем слова, как спички;
огонь раздуваем тайный
и верим, по-детски страстно,
что все это – не случайно,
что все это – не напрасно…
Чтоб после, безверьем маясь,
расплющивать лоб о стену,
себя убедить пытаясь,
что рукописи – нетленны…

…Все это стечет водицей
при первом же взмахе весел.
Лишь только б не устыдиться
того, что на ветер бросил…


* * *

Как жизнь, как время, как вода –
непритязательно и честно –
стихи уходят в никуда,
стихи ныряют в неизвестность…
Знать не желая ни границ,
ни строгой чопорности метра,
стихи слетают со страниц,
как тополиный пух – под ветром.
Летят, летят со всех сторон
бесчисленные вереницы…
И гибнут – массой, как планктон.
А выживают – единицы.
В разлом судьбы, в пески и в грязь
воткнется искорка живая,
бесславной доли не боясь,
бесплодных мест не признавая…
В золе убийственных пустот
за жизнь цепляясь каждой точкой –
как гинкго, где-то прорастет
совсем шальная чья-то строчка…
Укоренившись в глубине,
в жемчужных наслоеньях боли,
она проклюнется вовне
и растопырит семядоли,
и вытолкнет росток упругий,
листки расправит, и – о, да,
конечно! – все пойдет по кругу.
Как жизнь.
Как время.
Как вода.


Колыбельная

Стихи приходят по ночам,
скребутся в окна;
от них подушка горяча
и чуть намокла...
Они щекочутся во сне,
шуршат тетрадкой
и норовят в постель ко мне
залезть украдкой...
И не уснуть мне до утра,
хоть спать давным-давно пора...
Я их сажаю чинно в ряд,
пишу в потемках;
а у стихов глаза горят, как у котенка.
Я их укладываю спать,
шепчу на ушко;
и согревается опять моя подушка...
И я твержу себе сама,
что я совсем сошла с ума...
И лишь когда в окне чуть-чуть
уже светает,
стихи ложатся отдохнуть,
и все стихает...
Ни о какой такой любви
в них нет ни звука!
И только между строк –
твои
глаза – и руки...


Скрипка

Во тьме – тепло. И немного душно,
но это просто от тишины…
Футляр заботливо звуки глушит,
а скрипка дремлет... И слышит сны.
Она – не видит. Она не знает
ни дней, ни лет. Ей привычно ждать,
что тот, кто музыку в ней рождает,
придет за нею и даст – звучать!
Вся замерев, она ловит звуки:
щелчок! – и холод, взорвавший тьму,
и сразу – гул голосов, и – руки,
что поднимают ее – к нему...
И, от волнения холодея
(прохладней девичьих пальцев – лак!),
она придет к нему – Галатеей.
Он так хотел – и случилось так!
И будет ей горячо и больно:
смычок по струнам скользит и бьет.
Но это – просто цена! И вольно
взлетает звук, унося ее
куда-то к небу – все дальше, выше!...
Так возникает теченье сил.
...И всех, пришедших, чтобы услышать,
поток подхватывал – и уносил –
туда, все выше! – за той застывшей,
звенящей нитью, возникшей вдруг –
и землю с небом соединившей...
Как просто: скрипка
и пара рук...


Костры молчания

Не знаю, как горят леса.
Но видела иное пламя.
...И отстранялись небеса,
и прикрывались облаками!
А у приблизившихся птиц
в полете вспыхивали перья,
и птицы осыпались вниз,
как листья огненных деревьев...
И оставалась догорать
исполосованная полночь,
где больше нечего терять,
и некого позвать на помощь.
Возможно лишь подставить плечи
под этот горький звездопад,
что обжигает и калечит...
И черные листки летят.
Летят сожженные листы,
и долго их мотает ветер...
Не ведаю путей простых.
А, может, их и нет на свете…

А есть лишь смятая трава,
сплетение судеб случайных.
И все молитвы и слова
сгорают на кострах молчанья...


* * *

Что нужно для счастья, когда на исходе
прозрачный апрель?
Один синий вечер в шальном хороводе
весенних недель;
один теплый ветер, чтоб мягко касаться
лица на лету,
и пригоршня звезд, что слетят покачаться
на вишне в цвету!
Что нужно для счастья? В окошке за шторой
оранжевый свет,
и где-то звучащая песня, которой
красивее нет!
Она околдует, и я, забываясь,
к тебе потянусь –
и тут же очнусь, и апрель застывает,
пронзительно пуст...
Что нужно для счастья? Забыться, замкнуться,
зажмурить глаза;
на долгую пару мгновений вернуться
по снегу, назад.
Туда, где, уснув, не боишься проснуться
в сплошной пустоте;
где теплые пальцы чуть слышно коснутся
лица в темноте...
Что нужно для счастья? Начать жизнь сначала
и напрочь забыть,
что времени, в общем, всего-то осталось –
успеть разлюбить.
И все же однажды в начале недели
позволить себе
хотя бы один белый танец с апрелем –
в насмешку судьбе!


* * *

Нет на свете ни ада, ни рая!
Каждый сам себе – кесарь и бог!
...Забавляясь, мы с глиной играем,
набирая её из-под ног.
Лепим мир свой; творим и возводим,
по пути создавая себя.
И бестрепетно следуем моде
жить не веруя и не любя...
Деловито и без словопрений
перекраиваем всё и вся,
наслаждаясь процессом творенья,
никого ни о чём не прося...
И, – почти лебединою песней –
посвящаем все силы тому,
чтоб – по образу, и, как известно,
по подобию
своему...
Где там с нами природе бороться:
мы горды; мы уходим – смеясь!

...И приплюснутых, вязких уродцев
сушит Солнце,
брезгливо кривясь...


Берег

Мы погибаем сотни раз,
и воскресаем многократно,
чтоб снова – кто во что горазд –
вершить свой путь, как подвиг ратный.
И я не знаю, чья вина,
что этот берег гол и скуден,
а жизнь горька и солона;
но держит на плаву покуда…
Нам снится зелень островов,
где обитают птицы счастья.
И – устремляемся на зов,
чтоб никогда не возвращаться!..
Но, просыпаясь, видим вновь
заплёванный, шершавый камень
и лики не людских богов,
что насмехаются над нами!
Но не коснутся нас ни стыд,
ни страх, ни тягость сожалений.
И пусть решений нет простых,
и сбиты локти и колени…
Живя на этом берегу,
ничьим советам мы не внемлем,
и умираем на бегу,
не успевая лечь на землю,
не сознавая миг конца…
И только налетевший ветер
в последний раз качнет сердца,
что порваны до дыр, как сети.


Воспоминание о Балтике

Настанет день, когда мы станем – прошлым.
И времени зеленая вода
поглотит нас бестрепетно и прочно,
как море – бывший берег. И тогда
уляжется поверх всех слов высоких,
всего, чем жили мы – еще вчера! –
песок, проросший стрелками осоки,
где тени синие по вечерам.
А капли слов неслышно канут в воду
и, опустившись в темноту, на дно,
останутся лежать там – год за годом.
И это – все. Иного не дано,
как не дано понять, что мы – случайны.
Нам не мешает плакать и шутить
утраченная память о начале;
но нас страшит другой конец пути...
И я себе придумываю Бога
и странные, нездешние миры,
прозрачные, как звезды над дорогой...
А на земле горят, горят костры;
высокие костры на темных склонах
невидимой, неслышимой реки.
И время медленно, но неуклонно
относит лодку... Но слова – легки,
и день – еще не тот, еще не крайний!
В нем – запах сосен в солнечном бору,
и в разогретой хвое – шорох тайный,
и гибкий ствол, скрипящий на ветру.
А поперек тропинки – корень голый,
и чей-то смазанный, неясный след
на сетке рыжих, высохших иголок,
скопившихся невесть за сколько лет.
И – шишки. Уйма шишек! Врастопырку
они лежат везде – черны, легки;
как будто кто-то шлепал под копирку
забавные древесные цветки...
И, согреваясь, затихает память,
и ощупью угадывает связь
всего, что было, есть и будет с нами –
со всем, что – до, и всем, что – после нас.
А от земли до неба – струны сосен:
чуть прикоснись – и зазвучат слегка.
Но, не задев их, подкрадется осень,
и молча упадет в песок строка.
И будет день, когда я стану – прошлым,
и разольется, победив в игре,
вода времен... И только эта строчка
застынет в ней, как мошка в янтаре.


Бабушкино дерево

Это быль – или памяти шалость? –
( в детстве все не имеет границ!) –
но над улицей возвышалась
эта груша – царицей цариц!
Старой-старой была, и мудрой.
С довоенной жила поры,
Стайки звезд укрывая под утро
в гуще листьев, в морщинах коры…
И казалась на башню похожей,
если смотришь издалека.
…Так и выросла я – у подножья
тайной лестницы в облака,
на стремнине воздушных течений,
повидавших весь мир на веку…
Там висели мои качели –
на обломанном нижнем суку.
Высоко-высоко, на верхушке,
дозревали себе, не спеша,
кривобокие сладкие грушки;
звучно шлепались вглубь спорыша.
А качели – у самого донца.
… Сук скрипел; и, листву шевеля,
взад – вперед пролетало солнце;
взад – вперед проносилась земля…
…Кем-то куплен старенький домик.
Одряхлевший вырублен сад.
А по строкам – пырей да донник,
как тире между знаками дат…
Да и даты – поисточились,
поистерлись; всплывают не вдруг…
…Так в которой из жизней случилась
та весна?..
Все смеялось вокруг.
Цветом нежности, шёпотом счастья
май сады закружил добела…
Только груша была безучастна:
не проснулась.
В снегах умерла.
И осталась одна в целом свете
горько-черной, нелепо нагой,
в сухожилиях скрюченных веток,
словно их уже тронул огонь…
И какой-то приблудный дятел
все трещал, все долбился на ней
суматошно, как будто спятил,
дожидаясь весенних дней.
И, ночной немоты не нарушив,
чуть дрожала блестка Стожар…
Было жаль засохшую грушу,
и себя почему-то жаль.
…Привыкаем к своим потерям.
Принимаем мир с нами – и без.
И уже никогда не поверим
В чудо-дерево до небес!
…Мне в ту сторону – ветер попутный,
и попутные поезда…
Но живу в стенах суетных будней
и не еду я
никуда…
Все сменилось. И я – другая.
Мы с тем местом – чужие теперь.
Лики прошлого оберегая,
я не трону заветную дверь…
Глубоко, под сетчаткой где-то,
я храню отпечатанный взгляд:
купол листьев, пронизанный светом,
и качели летят и летят…