Монолог Понтия Пилата

четырнадцатого числа
весеннего месяца Нисан


Зной падает в сады Ершалаима,
Перед грозой он тяжек и недвижим.
Что делаю я здесь, вдали от Рима,
В том городе, который ненавижу?
Опять виски сковало жуткой болью,
Что пишут мне? Волненья в Галилее?
Троих казню. А одного – на волю.
Так Я решил, правитель Иудеи!

-Ты Сыном Божьим звал себя, преступник?
С Тиберием сравнил себя ты в шутку?
Твой бог один теперь тебе заступник,
А муки на столбе, поверь мне, жутки!
Подписан приговор Синедриона,
Умрёшь за то, что звал себя Мессией.
Какой глупец! В руках центуриона
Навряд ли мне докажешь, что всесилен!

Но что со мной? Как душно и тревожно!
И солнце будто в небесах погасло...
Ты прав, Иешуа? И снова невозможный,
Ужасный запах розового масла!
А накануне Пасхи иудейской
Каифа требует Вар-равва на поруки.
Страшней мятежника философ галилейский.
Да будет так! Я умываю руки!

VIA DOLOROSA

Солце пьёт мою жизнь, будто овод слепой,
В каплях крови терновый венец,
И висит, словно меч, над моей головой,
Стаей коршунов близкий конец.
Мнится в мареве знойном лепёшка и кров,
Губы лижет распухший язык.
Это что там – толпы обезумевшей рёв,
Или львов ненакормленных рык?
Плачут бельма твои, пожилой иудей,
Грустной цепью шагают слепцы...
Я давно всех простил – и врагов, и друзей,
Даже тех, кто душою скопцы!
Новой верой наполнил пустые мехи,
Сосунка оторвав от сосцов.
Он в кровавых слёзах искупает грехи
Отошедших от Бога отцов.
Что рыдаешь, Мария, как будто навек
Нам придётся проститься с тобой?
Видит Бог, я теперь, как и ты, – человек,
И уже возвращаюсь домой!
Что желаешь ты, женщина из Магдалы?
Как и я, ты сегодня ничья!
Но секут отголоски досужей молвы
Имя доброе хуже бича.
Где же наши друзья, Симеон и Андрей,
И мечом опоясанный Пётр?
Ожидают они, что у райских дверей
Им петух на заре пропоёт?
Эту чашу, что нынче мне подал Отец,
Выпить должен по капле до дна.
Но насмешка Пилата – терновый венец –
Станет символом Судного Дня!

Желтые таблички

Кирха старинная. Сетка брусчатки.
Лавка напротив - «Зонты и перчатки».
Стайка девчонок – щебечут, как птички,
Свежий бетон, а в бетоне – таблички.
Люди привычно проносятся мимо,
Женские лица в помаде и гриме.
Дым сигарет, запах кофе, духов,
Шарканье ног, перестук каблуков.
Жизнь у народа течёт торопливо –
Утром хот-дог, ну а вечером – пиво,
Но, посреди городской суеты,
На тротуаре...
внезапно...
цветы!
Будто видение в дыме кальяна,
На тротуаре – четыре тюльпана.
И меж бутонов, сияющих ало,
Проблеск пластин из цветного металла.
Плитки латунные, словно конверты,
С датой рождения, с датою смерти.
Имя, фамилия, время военное,
Надпись короткая, обыкновенная.
Только одно заставляет смутиться –
Смотрят из прошлого скорбные лица.
Видите, шепчут разбитые губы:
- Помните нас? Это мы, ваши «Jude»!
...Марты и Генрихи, Эммы и Ривы,
Разве была к вам судьба справедлива?
Кто мог подумать последним тем летом,
Что ваши жизни закончатся в гетто?
Жёлтой латуни четыре квадрата –
Всё что осталось от живших когда-то.
Это же надо: из центра Европы
В Минск депортировать узников толпы!
Может быть, минское страшное гетто
Лучше, чем гетто в Германии где-то,
Или в стране, где не стало евреев,
Зажили немцы потом веселее?
...Как бы там ни было, старая кирха,
Ты не оглохла от женского крика.
Ты не прикрыла еврейских детей
Пастырской доброй ладонью своей.
Сколько табличек теперь из металла
Нужно отлить, чтобы совесть молчала?
Всех их, кого вы убили безвинно,
Не «отабличите» и половину!
...Кирха старинная. Горькие знания.
Ноги прохожих, и чьи-то страдания.
Вновь сапогом по судьбе, по душе,
И не родится ребёнок уже.
Мёртвым – не нужно любить и плодиться,
Мёртвые дети не будут учиться,
В мёртвых домах нет сиянья свечей,
Мёртвая память – как мёртвый ручей.
...В сером бетоне квадратик желтеет,
Словно звезда
на спине
у еврея.