Изменилась ли роль поэта в современном обществе в сравнение, скажем, с 18-м веком? Тогда, помнится, придворного поэта Тредиаковского пороли розгами, если к празднику не писал оду. В те же времена нецензурный Иван Барков, секретарь учёного поэта Ломоносова скорее был естественен, чем шалил против установленных порядков, а петрозаводский губернатор Державин не отделял своё творчество от государственного строительства. Так изменилась ли роль поэта в 21-м в сравнение с 18-м? Пожалуй, что и нет.
   Поэты что-то сочиняют, читатели что-то читают, немногочисленные поклонники внимают зычным декламациям в тиши библиотек. Гармония. Поэтическое творчество – на периферии общественного сознания.
   Это в 19 веке появляется заговорщик Рылеев, диссидент Огарёв, демократ Некрасов с толстым журналом подмышкой и декадент Брюсов в маске художника – прямые участники общественных действий. И поэты начинают ощущать себя историческими фигурами. И мания величия становится нормой для всякого графомана.
   Во времена Евтушенко, Вознесенского и Владимира Высоцкого уровень славы живого поэта превышает все мыслимые уровни. Это означает одно – общество нездорово.
   Поэты нарушают государственную гармонию, даже если они члены государственного Союза писателей. А некая критическая масса – вообще приводит к цепной реакции и взрыву.
   Сегодня, на обломках страны, лирики постепенно трезвеют, теряют величие, опрощаются, шутят, и то, что раньше считалось поэзией и записывалось четверостишиями, теперь записывают прозой, наподобие Димы Быкова, колумниста «Новой газеты». Круг замкнулся, и мы как бы в начале 18-го. Разве что куртиазного маньериста не порют розгами, если не успевает срифмовать к вёрстке. И, естественно, никто не видит ни сияющего венца над головой Димы – Дюмы нашего времени, ни крыльев за его обширным телом.
   Толстые журналы теряют влияние. Появляются интернет-издания, в том числе и с такими характерными названиями как «Подлинник». И вправду, имитация, мимикрия под значимое, втюхивание соцарта – примета времени. Надо бы как-то отделять искусство от подделок и поделок.

В 1986, когда вертикаль власти была ещё та, я писал:
Призыв к гражданственности
хмуро
воспринимаю:
я – иной,
я помню, лак литература
гражданской кончилась войной.

   Предупредить, увидеть то, что не видит ещё большинство – чем не задача для действующего философа?
   Жизнь движется зигзагами, отрицанием отрицания, и, если раньше соцарт был мне отвратителен как со знаком плюс, так и со знаком минус, то, сейчас, в условиях социальной депрессии и анархии я перестал манкировать соцреализмом и, вопреки мнению большинства, считаю, что он, этот метод, и впрямь – самый передовой.

* * *

Край тартар, Пугачевых Емель –
нас врагами считает Европа.
Собиратели русских земель,
не вставайте за внуков из гроба!

Мы уже не единый народ,
нас делили и тайно и подло,
в нас
в едином порыве встаёт
лишь футбольных болельщиков кодла.

За Великую Родину, кто б
ни повёл на последнюю драку,
единицы покинут окоп
и поднимутся в контратаку.

  Поэт – повторюсь, всегда действующий философ и, добавлю, тонко чувствующий человек. Он точно знает, на какую чашу весов ему, как бабочке, сесть, чтобы нарушить многотонное равновесие действительности, а потому Поэт – фигура общественно значимая.
   Слово «единицы» при декламации со сцены можно произнести с отчаянием – мало кто «поднимется в контратаку», а можно и с пафосом – тогда единицы становятся антиподами нолей.
   Многозначность, созвучность всякому времени – признаки подлинного.
Никто так не ощущает двойственность бытия как поэт. Он – сам ходячее противоречие. Действие воображаемое и реальное так перепутываются в его сознании и творчестве, что одно не отделить от другого:
«томлюсь, блуждая, как сновиденье, среди людей
от урожая до урожая своих идей…».
   Судьба поэта – эстетический феномен. Именно поэтому жизнь великих поэтов изучают во всех подробностях. Они поучительны, эти подробности. И по-своему прекрасны.

Август 2010