Голубь

На площади памяти Первых шагов,
Среди голубей и декабрьского зноя,
Как будто в отрыве от всех берегов –
Колеблющим вторя ветрам паруса –
Потомок и, может, приверженец Ноя
Прищурясь, пытливо глядит в небеса.

А там – рождество, и небесная рать
По случаю празднеств отправлена в отпуск,
И самое время теперь собирать
Плоды ликованья и строить ковчег.
И вот, голубиного племени отпрыск,
Он думает, где бы устроить ночлег.

А мимо течет безразлично толпа.
Как будто бы этот эффект притяженья
И впрямь не зависит уже от столпа
Сюда помещенного Волей Творца.
И только в фонтане его отраженье,
Дробясь на знаменья, не знает конца.

И если бы кто-то увидел как есть
Движение света в родительском чреве –
Он счел бы все это за добрую весть.
Но тише и тише свечение мекк,
Согласно тому, как был вытянут жребий,
Как глупо и страшно был вытянут жребий...

И голубь искомый находит ночлег.
 

Имярек

если хочешь одиночества – проверь
заперта ли на засовы твоя дверь
и зашторены ли окна тишина
по ночам тогда особенно страшна

если хочешь одиночества – возьми
за привычку не здороваться с людьми
лишний звук бывает поводом к судьбе
не рассказывай обоям о себе

если хочешь одиночества – не верь
разным спискам и особенно – потерь
потерять бывает лучше чем найти
лишний груз мешает страннику в пути

а когда исчезнет все к чему привык –
занеси свою бессонницу в дневник
город – зеро и не важно что за век
и внизу страницы подпись: имярек…

Человек, лишенный жестов...

Человек, лишенный жестов,
человек, лишенный слов.
Безымянность – свойство места,
где он свой оставил кров.
Ни на что теперь не годен,
будто наголо обрит,
он во сне туда приходит,
сам с собою говорит.

Говорит, что мало пожил,
говорит, что много пил –
и тебя тревожил, Боже,
скрипом плотничьих стропил.
Но, решив, что ты отмерил
несуразно краткий срок –
он тебе остался верен,
наг, беспомощен, двуног…

Человек теряет голос,
человек теряет вес.
Жизнь и смерть гуляют порознь –
значит, времени в обрез.
Значит, надо торопиться,
тьма моргает из углов…
Он себе всего лишь снится,
человек, лишенный снов.

Эпилог

Говорю тебе: ночь откровенней весны, а лето
вероятнее встречи (насколько они сравнимы)…
мы едва ли вспомним тех, кто проверил это,
и наткнувшись в метро, пройдем безразлично мимо.
или все же зацепит?.. кто знает… на то и память
избирательней многих, попавших в ее обойму.
нас едва ли вспомнят те, кто умеет ранить –
как последнее средство, прописанное больному…

Говорю тебе: страх и сильней, и возможней слова –
если слово в пути, меж столбов верстовых согласных,
из которых взгляд или слух извлекают снова
не руладу сна, а бессилие форм, причастных
к восхожденью вверх: от отзывчивой топкой яви
к разряженной среде отглагольных стихийных чисел,
где и ты, мон шер, свой изысканный след оставил,
оттого, видать, что однажды меня превысил…

Говорю тебе… и, нарушая законы круга,
ухожу совсем из бессвязных твоих видений –
вряд ли мать, и тем паче жена: подруга,
так беспечно узревшая твой беспробудный гений…
так не надо лгать, умножая зеркальность рифмы,
ни во благо мое, ни тем более, наших третьих –
все равно в конце либо смерти крутые рифы,
либо хуже того: слишком цепкая сеть бессмертья.

Спасибо, Господи…

Спасибо, Господи, за ночь, за лето,
За безымянность эту!
Здесь безымянность как благословенье,
Одно из звеньев.

Спасибо, Господи, за день, за лето,
За бездорожье это!
В котором тает без следа сиротство
И наше сходство.

Спасибо, Господи, за жизнь, за лето,
За беспричинность эту!
В который раз мы приоткрыли двери
Стыда, потери….

И, в общем, Господи, за смерть, за лето,
За неизбежность эту!
И за возможность этих слов нелепых –
Как горстка пепла…

Производство

Человек производит вонь.
Если в обществе, не дай бог –
то его выставляют вон.
Этикет в этом смысле строг.

Человек производит страх:
если к горлу приставлен нож
или он заплутал в горах.
Человек производит дрожь.

Человек производит боль.
Заперт в стенах своих, один,
до утра умножает ноль
на беспамятства инсулин.

Человек производит крик.
Этот крик воспаряет ввысь.
Это значит, что он – возник
и теперь производит жизнь.

А однажды, глубокий вдох
сделав, словно собравшись петь,
под конец, как задумал Бог,
человек производит смерть.
 

Речь

… говоримый тобой металл
слов, их победный блеск,
рельсы речи, предлоги шпал,
многоточия бездн,

знаков, воткнутых через вздох;
верстовых нулей,
из которых глядится бог
в амальгаму дней,

в перспективу линейных строк,
параллельных схем,
где блуждает сутулый рок,
ссыльный ромул, субтильный рем:

спотыкаясь о стыки слов,
о булыжник фраз,
всем букетом своих голов,
семенами глаз –

я въедаюсь с изнанки чувств
в перегиб бумаг
мелким бисером гласных
буйств
и согласных
благ,

повторимых углами губ,
плоскостями стоп,
заключенных в угрюмый куб,
безвоздушный гроб

кабинетов, бетонных ртов,
телефонных рот,
кораблей интернет-портов,
сетевых сирот,

коим кажется, что, прочти
черно-белый чернильный шифр,
и сеанс завершен почти –
букв ли, цифр,

звуков, связывающих в одно
лепет, речь
в алфавитное полотно,
в нечто веч…

…языка, из гортани струн
(ля-минор)
медиатором древних рун
выводящее суть из нор

бытия и его окрест…
каждый такт
отмечая сиротством мест,
наготой итак,

возводящее в степень строф,
в статус сна…
и за ним, не щадя улов –
 т..и..ш..и..н..а……………………………

Мало, мало темноты...

Мало, мало темноты -
Чтобы все взорвать мосты,
Чтобы выйти за пределы
Богом данной красоты.

Мало, мало торжества
В сердце, шепчущем слова.
Много ветра и метели,
И за окнами - Москва.

Хватит, хватит повторять,
Что печаль - лишь света прядь
На груди у мирозданья,
И часы свои сверять.

Тёмный ужас - он пройдет.
Это сон в тебе растет!
Это жизнь уходит в космос
И метель метёт, метёт...

***
Когда только мир начинал смотреть
Сквозь слезы забвенья и слезы лить
На мельницу смерти – вышла смерть
Со мной говорить.

Когда еще верх не считал за низ
Что было под ним, а любил, как часть –
Луна садилась ко мне на карниз,
Рискуя упасть.

И той, и другой отвечая в такт,
Я медленно вязла в безумстве том,
Считая, что слово – первичный факт…

Ночь

Никого. Только стены стоят черных солдат кольцом.
Только ветер осатанело хлещет песком в лицо
юга – открывший настежь время, тот пьет закат.
Стрелки памяти тычутся в мякоть прошлого наугад,
не понимая причин остановки. Никого. Это верный знак
того, что уже не будет лета, и всякий злак,
упавший в почву при сенокосе, склевываем (за зрак
принят) голодной птицей, падающей в овраг
после… Возможно, старость. Либо – рука щенка,
прогуливающего школу. Следующего звонка
он не дождется (позже, в будущем той, второй,
юной и первобытной, ставящей в сердце трой…)

Никого. Это, верно, выдохлось время и, по прямой
скатываясь в усталость, мир заливаем тьмой
гуще чернил, червонцев звонче, черней черты,
разделяющей «до» и «после», или же «я» и «ты»
в письмах двоих – влюбленных в прошлом, теперь – врагов.
Звездами, заблудившись между копыт, рогов,
тьма эта липнет к стеклам. Вторящий ей больной
в одиночной палате мысленно говорит с луной,
спящей среди залива августа. Космическая чернота
окаймляет берег, и мыса или порта
контур неясен – то есть с большим пространством слит,
чем то, что царит снаружи… И море устало, спит.

Никого. Это вечность пришла, и в пору оплачивать по счетам.
Не придать пустоте обличья и отчетливости чертам,
разбегающимся в эфире и дробящимся на слова,
что в картонной ладье мигрени одинокая голова
пребывая, смиренно ловит, выбирая из всех сетей,
ту, что всего беднее, кормит зверей, детей
своим небогатым уловом, и оставшееся – для нее,
той, что зовется Летой… Медное острие
времени опустилось в краску моей тоски.
Долго в крови блуждает голос, усталый скиф
сна, собирая осколки строк, фразы, штрихи, нули –
все одно к одному: чтобы утром на бумаге читалось «Пли!»

Никого. Это время жизни, когда только те слова
воспринимаются слухом, что можно делить на два,
в ответ не боясь услышать эхо либо пунктир
изподкранных капель, отбивающих лейтмотив
ночи, уснувшей возле, в сумерках, там в углу.
И зрачок, в абстинентном крике садящийся на иглу
света – от в вспышки оной щурится и стучит –
тише, мол! – и рука, поднимается вверх, как щит,
но берет карандаш… Никого, и из всех, побывавших здесь,
едва ли найдется тот, кто хотел бы вернуться. Есть
предел одиночеству, но есть ли предел звезде,
избегающей телескопов, обитающей лишь в нигде?..

Час Дракона

Послушай, послушай! Ты слышишь, как ночью,
настигнуты нами, лежат бездыханны
бескрылые птицы – прислужники волчьи,
в бездонных полях равнодушной нирваны?

Послушай: ты слышишь, как их голосами
то шепчутся ветви, то стонут овраги,
в которых когда-то мы были и сами,
покамест не стали числом на бумаге?

Послушай – ты слышишь? – как темные девы,
наложницы снов, вольнодумицы чисел,
питают зимы потайные посевы
подтекстом посланий, двусмыслием писем,

что пишем – послушай – в надежде остаться
на той стороне постороннего взгляда,
в постыдном упрямстве к утру докопаться
сквозь заросли снов и слои снегопада

до смысла – послушай! – великого смысла
себя, не взирая на то, как, беснуясь,
безликие тени несут коромысла
вперед и вперед обмороженных улиц.

Послушай!.. Ты слышишь, но все-таки просишь,
чтоб снегом забило высокие ставни,
предчувствуя страшно, как скоро износишь
слова, что на каждом воздвигнутом камне,

на каждой двери, что засыпана снами –
твоими, чужими – по горло и выше,
в огромной, причудливой, снежной нирване –
по самые ставни, по самые крыши…

Сугробы

Скажем, если нас не много,
Нас никто не обнаружит.
Слышишь, вьюга у порога
Словно бешенная кружит?

Скажем, если мы не станем
Выдавать себя звонками –
Мимо нас промчатся сани,
Запряженные волками.

Ну а мы, смешные звери,
Зимней оторопи дети,
Отворим в безлюдье двери,
Запряжем свирепый ветер

И окутаем тайгою
Этот город, эти башни,
Ночи звездной мелюзгою
Разукрасим день вчерашний...

А под утро, насосавшись
Теплой лимфы сновидений,
В преступлении сознавшись,
Украдем людские тени

И сошьем из них наряды –
Льдинкам шелк, снежинкам робы –
Возводить с домами рядом
Бесприютные сугробы…

Человек одинок

Человек одинок. Он единственный в мире двуног.
Распрямившись, он смотрит в бездонное черное небо –
Где с начала времен обитает немыслимый Бог
И откуда однажды сойдет молчаливая Ева.

Человек одинок. Он едва ли успел осознать
Свою странную роль в мирозданье меж правым и левым.
Он спокойно глядит на окрестностей мглистую гладь
И в ее густоту погружает свой новенький невод.

Никому не дано избежать предстоящих потерь –
Равно как и предвидеть. И только, быть может, случайно
Он услышит под утро, как скрипнет небесная дверь,
И почувствует взгляд, на него обращенный печально.

Он усвоил урок. И когда раздается звонок
И рука застывает с гудками в пластмассовой трубке –
И тогда, до скончанья времен, человек – одинок.
Он плывет в никуда в одиночной космической шлюпке.

Гори

«Гори-гори ясно,
чтобы не погасло…»
(русск. народн.)

* * *
И даже найдя привал –
дальше
за перевал.

И даже найдя приют –
не остаешься тут.

И даже намокнув вдрызг –
ловишь брызги ее брызг.

И даже сказав «нет» –
продолжаешь искать ответ.

* * *
…А я не могу
И не можешь ты
Остановить пургу
Пороховой пустоты

Бездомной бездны
Безгласной боли…
Входы известны.
Ты помнишь пароли?

* * *
Посмотри:
все, что ты называешь распадом –
это только расплата
за огонь, что пылает внутри,
под бескровной звездой снегопада.

Объясняться не надо.
Просто падай и ярче гори…