Черепаха

Панцирем твердым прикрывшись, ползла черепаха,
Гордая домом, повсюду носимым с собою.
Боги смотрели с Олимпа, стеная от страха,
Знали: ей путь уготован на встречу с судьбою.
Приговорен уже Роком и дом, и хозяин,
Срок им - прожить до заката, не дольше нисколько.
Мощный дорожный каток этот домик раздавит,
Выметет утром смеющийся дворник осколки.
Сколько у Парки в руке жизнь упрямо ни вейся,
Кончится точно, - но ждать ни к чему и напрасно.

Ты не сдавайся, моя черепаха,
ползи и надейся!
Скрыто от смертных грядущее, это прекрасно.

Оглянуться

Так тянет оглянуться, спасу нет!
Но что увижу?
Буду ли я рада?
Как желтый лист,
упавший за ограду,
прошедшее -
потерянный предмет...

Журавлик из бумаги, ты куда?
Пропал вдали.
Вернуть? -
Чего и сколько
найду я нужного в обрывках и осколках
того, что было,
но не навсегда?

Как выдублена кожа
на ветру
времен -
то ледяных,
то слишком жарких!
Жизнь снова обещает мне подарки,
А в путь ведет - к последнему костру.

И тянет оглянуться иногда
На прошлые - знакомые - года.

Письмо из Парижа

Татьяна, я пишу вам чаще,
Чем позволяет этикет.
Что делать! Образ ваш пьянящий
Царит в душе моей. И нет
Для сердца бедного надежды.
Хоть я, как Чайльд-Гарольд,
прилежно
По миру странствую один –
Но, вероятно, до седин
Уже не знать иной мне доли,
Уже покоя не узнать!
Приговорён я тосковать
В столицах, в море, в чистом поле...
Мне опостылел белый свет –
В нём для меня лекарства нет.

В Париже нынче бал за балом.
Но танцы мне на ум нейдут.
Не странно ли, что с нами стало?
Я – местный книжный червь. И шут.
Читаю днями. Половину
Трудов святого Августина
Теперь я помню наизусть.
Природен грех! Какая грусть!
Со злом внутри себя сражаюсь,
Всем окружающим на смех.
И больше не ищу утех,
В духовном мире обретаясь.
Но грех уныния силён:
Покамест – побеждает он.

А вы, та девочка-дикарка,
Что просто и наивно так
Мне – незаслуженным подарком! –
Дарила сердце как пустяк,
Теперь блистательная дама.
Я напишу без лести, прямо:
Недостижимый идеал
(Хоть я немало женщин знал).
Вы для меня, Татьяна, святы!
И даже краешка одежд
Да не коснётся суд невежд.
Вы в красоте не виноваты.
На вас – Господня благодать.
Но грешен я. К чему скрывать?

Читаю я о Божьем Граде,
А перед взором – вы одна!
То в сельском простеньком наряде,
То в отчем доме, у окна,
А то в малиновом берете
Скользите в танце... На паркете
Изящной ножки силуэт...
Увы! Но мне спасенья нет
В писаньях мудреца святого!
И как я ни смиряю плоть,
Не попускает мне Господь
Забыть. Знать, средства нет такого,
Чтоб сердцу запретить любить!
...Засим, прошу меня простить,

Прощайте, о моё виденье.
Не в силах оборвать я нить,
Что – пусть непрочно, на мгновенье –
Могла бы нас соединить.
Я знаю: слов моих напрасных
Вы не прочтёте. Как ужасно,
Как горько знать, что письма – дым,
И что сгореть придется им!
Смирился я и стал послушен:
Не жду любви, не жду вестей,
Затворник, не зову гостей,
Спасаю Августином душу.
И в день лишь раз пишу я вам!
И письма жгу в камине.
Сам.

Под взглядом твоим

В наряде шёлковом
длинном
с каймою узорной
узкой,
себе, пред тобой,
невинным,
кажусь я шлюхой
французской.

С тобой я - на поле
минном,
в потопе не зная
русла,
измученным пили-
гримом,
сквозь время глядящим
пусто.

За привкус губ твоих
винный,
за профиль сухой
этрусский
доступной стану,
бесчинной,
со взором от страсти
тусклым.

Я буду покорной
глиной,
в руках гончара
искусных.
Позволь растопить
льдину
на сердце твоем
грустном!

Все будет хорошо

Все будет хорошо, прекрасная маркиза.
Поверьте мне.
Хотите приглашу вас в колдовство круиза?
И по волне
мы с вами поплывем, а здешние проблемы
пошлем... куда?
Да черт их побери! Куда... совсем не в тему,
всё ерунда.
Что - конь? Дворец? Маркиз? Просыпано, рассеяно!
И шло бы в лес!
Мы будем загорать в шезлонгах у бассейна
и пить шартрез...

Вариации

1.

Черный. Эбеновый. Сахара жженого.
Лучше унылого пыльного серого.
Ярче, насыщенней буро-зеленого
Крышки рояльной сверкание смелое.

Белый. Холодный, снегово-сияющий!
Радостный цвет скатертей накрахмаленных.
Светлой луной в темном небе мерцающий.
Разве не лучше, чем серый засаленный...

Вот потому-то от века бесцветные
Черных и белых считают заметными,
И ненавидят их, дружно и истово,
Подстерегая секунду для выстрела.

2.

Редактор мне сказал: ты пишешь неформат!
Ведут твои герои разговоры.
Кому нужны их жалобы и споры,
И шутки несмешные невпопад?!

И литагент твердил: вторичен твой роман!
Любовь, отцы и дети - все не ново.
Где тут новьё? - глядел он так сурово,
Как смотрит в лоб нацеленный наган.

А вы, мои друзья и соученики,
Учителей охотно поддержали...
Не полосы легированной стали -
Слова секли, как острые клинки!

Что оставалось мне? Молчать. Глазеть в окно.
И зрелищем привычным любоваться:
Нормальные вороны, штук пятнадцать,
Бьют белую, устало и давно.

Сольвейг, по телефону

Мой друг уехал в Эквадор
и пишет мне, что там тепло.
Ему с погодой повезло -
там нет московских снежных гор.

Там пахнет морем свежий бриз,
и шумно дышит океан,
а в небесах аэроплан
кружит - должно быть, смотрит вниз.

Мой друг там счастлив в первый раз -
он ненавидел снег и лёд,
бессильно он твердил: "пройдёт,
зима пройдёт, уйдёт от нас"...

Он счастлив - и к несчастью глух!
Застыло сердце - вот беда.
Мой дом засыплет без следа
надежд умерших белый пух.

Город, которого нет

По тропинке вдоль шустрой речушки Корчевки,
утопая ступнями в белёсой пыли,
возвращались с покоса усталые девки -
русокосые дочери русской земли.

Малолетка, с крыльца я следил неотрывно
как мелькает под ситцем лодыжек загар,
и качаются бедра невинно-призывно,
- мне ознобом по коже, до судорог в жар!

А над Волгою плыл запах пряников сладких,
рассыпался трезвон с колоколен церквей...
Дом и сад. Самовар. И огурчики в кадке.
И пирог на столе ожидает гостей.

Город мой, Корчева! Мне казалось - народу
невпротык, не пробиться в базарные дни!
Шутка ль: пристань, трактиры, дома, огороды,
и заводы, и лавки, бог их охрани!

Сколько дней, сколько лет... Даже век поменялся.
Жизнь прошла - утекла. Город смыла вода.
Только заяц-русак на гербе мне остался.
И Мазаю его не спасти никогда.

Инквизитор

Гори огонь, гори! Мир очищай от скверны!
Лишь Ты, Господь,
рассудишь точно там, где я судил примерно,
терзая плоть.
И если был навет, ошибка или злоба
пустых людей,
за все держать ответ придется мне за гробом
в руце Твоей.
Тогда душа моя смиренно примет долю,
что суждена:
в геенны алый зев шагнет по высшей воле,
обожжена.
А те, кого я здесь напрасно предал казни,
забудут страх
и вспомнят обо мне уже без неприязни
на небесах.
Пусть даже через боль, но Боже, верю, верю:
грехи - сгорят!
Одна душа.
Моя.
Невелика потеря.
Да примет ад...

Свободный человек

Где-то хлам вышвыривают в окна -
хорошо, что только раз в году:
не люблю смотреть, как бьются стекла,
и всегда без каски я иду!
Кто-то, вечно препираясь с жабой,
хлам готов до случая прибрать -
все в сарай, что надо и не надо,
так что трудно двери закрывать.
А еще бывает, рассказали,
хлам вывозят, зарывают, жгут...
Он же, словно поезд на вокзале,
прибывает снова - ррраз! и тут.

Только мне живется беспечально.
У меня-то, братцы, благодать!
Чтобы жить без хлама изначально,
лучше ничего не собирать!
Не коплю я и не покупаю,
не прошу ни в долг, ни на постой...
ни угла, ни дома нет... не знаю,
мир мне - дом? ну значит, он пустой.

Ни труда, ни милой - я на воле!
Всё себе устроил по уму!
Я свободен - голый в чистом поле.
Ни на грош не нужен никому.
 

Гость

Он пришел и стоял за калиткой.
Было утро, ложилась роса.
Он молчал. И серебряной ниткой
самолет вышивал небеса.

Он не звал, не шумел, не стучался
и так тихо, спокойно смотрел -
словно с нами недавно расстался,
словно не было "...в танке сгорел".

Словно мать не к нему поклониться
долго ехала с маленьким мной -
постоять, помолчать, помолиться,
прикоснуться к звезде жестяной.

Гость нечаемый, милый, желанный!
Сам уже я измучен и сед,
но, как в детстве, от встречи нежданной
жду я чуда - вернувшихся лет,

чтобы мама - стройна и красива,
чтобы рядом - два ваших лица,
чтобы я, невозможно счастливый,
не на фото увидел отца!

Только ветер вдруг стукнул в окошко
веткой ивы, - и гость мой исчез.
Только память...
и чертит дорожку
самолетик в лазури небес.

Япона-мечта

Мне бы верную катану,
чтобы ластилась к руке,
чтоб узор змеился пьяно
на блистающем клинке!

Мне б коня с упругим телом
и точеной головой,
чтобы пыль за ним летела
по дороге столбовой!

Мне бы узел на макушке
и крутое кимоно,
чтобы женщин - как из пушки:
бац! и... дальше не смешно.

Мне бы гейшу из Киото,
чтобы пелось и пилОсь.
Ну, и дзеро - нужен кто-то,
чтобы ноченькой спалось.

Мне бы... ладно, для начала
хоть горячего саке.
Чтобы самурай усталый
не сидел стрезва в тоске.

Пожалей, Аматерасу,
буйну голову мою:
я сейчас за рюмкой кваса
эту песенку пою.

Я живу не на Рублевке.
Во дворцах - не ко двору.
Вместо роллов ем перловку.
И мечтаю про муру.

"ЧЖУАН-ЦЗЫ ЛИ ОН, ВИДЕВШИЙ ВО СНЕ ЧТО ОН БАБОЧКА, ИЛИ ЖЕ
БАБОЧКА, КОТОРОЙ СНИТСЯ, ЧТО ОНА ЧЖУАН-ЦЗЫ?"

1.

Кто главный: бабочка или китаец старый?
Кто видит сон, а кто живет во сне?
Без разницы! - не выбрать сроду мне
Из этих двух! Мне б - девочку с гитарой...

2.

Не факт, что бабочки умеют видеть сны.
Не факт, что старикам полеты снятся.
Но, если мир наш - сон, то очень может статься,
Что Чжуан-цзы и бабочки - все мы?

3.

Мне снился сон, что над листом бумаги
Задумался мудрец, исполненный отваги
О вечном размышлять.
А в это время мотылек безвестный,
Легко порхающий над лысиной прелестной,
Там вздумал погулять.
Прервал он мысль! И вот, без сожалений,
Ладонью шлеп его без всяких размышлений
Мудрец! и ну писАть,
Что сам он мотыльку всего лишь снится,
Что может мысль одна деяния и лица
Из ничего ваять.

4.

И я, и бабочка, - мы, в сущности, одно:
Я бьюсь об стену, а она - в окно.
И кто из нас кому сегодня снится,
Вселенной совершенно все равно!

Мечты сбылись

Все мечты мои сбылись,
и глумливою толпою,
словно кони с водопоя,
к горизонту подались.

Улетели, как листва.
Только пыль и только ветер...
И открыты на планете
Все чужие острова.

Не вернется ни одна.
Весь разудовлетворённый,
я как мох вечнозелёный -
на погосте тишина.

Совершилось - и за дверь
все желанья и надежды.
Как же счастлив был я прежде!
Как же тошно мне теперь...