Пусть ему повезет

    Солнечный луч, по диагонали пронзив спертый прокуренный воздух комнаты, впечатался в правый глаз Витька. Тот заелозил руками по матрацу, усилием воли оторвал было голову от подушки… но, ойкнув, тут же оставил эту затею. В голове, словно в детской погремушке, с грохотом перекатывалось что-то, норовя больнее всего ударить изнутри в лобную часть и затылок.
    - Сволочуга тетя Мотя, снова чего-то намешала в самогон, - пришла ленивая мысль. Вместе с воспоминаниями о вчерашнем вечере, который затянулся до трех пополуночи. Как всегда, «сбросились» с ребятами из столярки. Посидеть в этот дождливый вечер, кроме как у Витька, было не у кого. Потому как у всех жены были «кобрами»… а Витькова Людмила попросту плюнула однажды и ушла от него. Оставила квартиру, но забрала малолетних дочку и сына. Ушла потому, что устала уговаривать его бросить пить. А также выслушивать обещания «завязать»… с последующими очередными пьяными сценами, от которых страдала и она, и дети. 
   Но Люда наверное все же продолжала любить Витька - когда подходила с детьми и чемоданами в руках к такси, сказала на прощанье:
    - Ты знаешь, где я буду жить – у матери. И если все же поймешь, что трезвыми глазами можно увидеть гораздо больше, чем залитыми вином… если твердо решишь «завязать» - позвони мне. Я вернусь. Не буду тебе клясться, но обещаю, что весь этот год, каждый вечер, буду ждать твоего звонка. Но через год – извини. Я молода и, думаю, смогу найти человека, который возьмет меня с таким нелегким грузом, - Люда прижала к себе детей. – А тебе, если не одумаешься, лучше тогда вовсе не жить… Не обещай мне ничего - ни завтра, ни послезавтра, ни тем более сегодня – я тебе уже не поверю.
    И уехала. Оставив в душе Витька одновременно и рваную рану, и томящую боль… и смутную надежду. Ибо любил он Люду исступленно… как божество! Предавал и каялся, каждый раз ползал у ее ног, придумывая клятвы одна страшнее другой… которые утром, после похмельных стопок, тут же забывались. 
    …Прошло более двух месяцев одинокой жизни. Каждый вечер Витек в пьяном порыве бросался к телефону, набирал первые цифры знакомого номера и… ронял трубку на рычаг. Ну что он скажет своей любимой женщине? Как систематические запои вышибли его в конце концов с работы? Что ребята-пилорамщики идут к нему пока по старой дружбе, да из-за дрянной погоды? Сколько случайных подруг перемяли за это время их супружескую постель? Или про то, как он потихоньку загоняет на «толчке» их библиотеку детективной и приключенческой литературы, которую они начали собирать сразу же после свадьбы? Да она с пьяным и разговаривать не будет - уж кто-кто, а Витек это знает досконально.
    И после каждого такого порыва в его душе все больше копилась пустота… которую он пытался залить все большим и большим количеством спиртного. Вот и вчера. Водка, вино, самогон… и вновь бессознательно-свинское состояние полусна-полузабытья…
    А сейчас каждая клеточка, каждый атом воспаленно-травленого алкоголем мозга молили: «Выпить…выпить…выпить».
    Витек с трудом облизал запекшиеся губы, со стоном скатился с кровати на пол, отчаянно надеясь, что друзья не допили из какого-нибудь стакана или бутылки. С кряхтеньем вполз на стул и обозрел «поле боя». Вся питьевая посуда была пуста.
    - Выжрали, гады, до капельки, - мрачно констатировал Витек, «выкручивая» бутылки и стаканы. То есть, сливая изо всех емкостей в одну оставшиеся капли спиртного. Набежало граммов двадцать.
    - Как слону дробина, - успел подумать. Вдруг дикая, невыносимая боль взорвалась в голове, и он, взревев, полетел со стула на пол. Прижал лоб к холодному кафелю, замер в неподвижности. Боль постепенно отпускала, переходя в затылок… Эти приступы повторялись в последнее время все чаще и чаще. И все дольше задерживалась, не отпускала, боль. А в сны стали вплетаться кошмары. И Витек понял: подходит та самая решающая минута в жизни, когда есть еще возможность уйти в сторону, как бы рождаясь заново. Не оборвав попутно ту тонкую ниточку, которая все еще хоть слабо, но привязывала его к бывшей…а может и будущей жизни. Которая, как нить Ариадны, обещала надежный выход из пьяного лабиринта… 
    И тут он почувствовал прикосновение пальцев вытянутой руки к холодному стеклу. Витек поднял взгляд от пола и… увидел в самом углу комнаты за тумбочкой темно-зеленую поллитровку. Аккуратно закупоренную капроновой пробкой.
    - Неужели?! – задрожало, запело все внутри от радостного предчувствия. Трясущейся рукой осторожно, стараясь ни за что не задеть, подтянул к себе бутылку. И заставив себя подняться, поставил ее на стол. Затем зубами выдернул пробку, втянул носом запах из горлышка… от сивушного духа передернуло. Но Витек решительно нацедил полный стакан самогона. Затаив дыхание, махом опрокинул его в себя. И тут же пульсирующие спазмы в желудке заставили его рвануться к туалету…
    Вытирая слезы, выступившие от напряжения, Витек вернулся в кухню.
- Не пошла, - подумал он со вздохом сожаления. И снова потянулся к бутылке. Но тут же отдернул руку.
- Если не сейчас, то когда?! – обожгла вдруг простая мысль. - Ведь другого случая может и не представиться!
И тут же стало страшно.
    - Это как же, вот так вот, сразу бросить? Ведь я знаю «алколомку». Будет трясти еще с неделю… даже дольше И «белочка» может довести до психушки. А друзья? За бутылкой ведь только и поговоришь по-человечески. А по-человечески ли? Да что у меня, - разозлился вдруг сам на себя, - действительно, ни капли силы воли нет? Ведь сколько пил, столько и мечтал бросить... гадину эту! Хана, кранты, завязываем! - а рука уже держала над мойкой ополовиненную бутылку.
     И тут вдруг Витьку почудилось, что это из него в мойку по граммам вытекает кровь. 
- Стой, идиот, что ты делаешь! – завопил внутренний голос. - Ведь сама судьба подарила тебе эту бутылку. Вспомни, сколько раз по утрам ты грыз подушку вместо опохмелки? А сегодня – как манна с небес. Подлечись сейчас, а завтра можешь спокойно бросить ее, проклятую.
    - Иди ты, Иуда, кобыле на ухо, - посоветовал голосу Витек, решительно вновь опрокидывая бутылку над раковиной. – Забыл, сколько уже было этих «завтра»?
   Проглотив пару таблеток аспирина, он завалился снова в кровать. Голова вроде бы поутихла, но во рту пересохло, а перед глазами плясали разноцветные кольца. И сердце то бухало в ребра так, что, казалось, вышибет их, к чертям собачьим… то замирало совсем. И тогда Витек с ужасом прислушивался: не умер ли окончательно?
Наконец, он решительно поднялся и стал одеваться.
    - Пройдусь по свежему воздуху - может, полегчает. Да заодно попрошусь у Семеныча обратно на пилораму. Объясню ему, что «завязал» накрепко…совсем. Он мужик свой в доску – поймет. Да и рамщика толкового сейчас не так-то просто найти.
    Семеныч, мастер столярного цеха, недоверчиво смотрел на Витька:
    - Бросил пить, говоришь? Это какой же раз на моей памяти?
    - Последний, - как можно тверже произнес Витек.
    И почему-то Семеныч поверил ему:
    -Хорошо, садись и пиши два заявления: одно о приеме на работу, другое – «по собственному желанию», на увольнение. На первом ставь сегодняшнее число, а на увольнение я сам поставлю, если хотя бы дух спиртного на работе учую. Как, годится?
    - Спасибо, Семеныч, - обрадовался Витек. И тут же замялся в нерешительности. – Знаешь…у меня еще к тебе одно дело. 
    - Давай свое дело,- подмигнул ободряюще мастер.
    - Люда от меня ушла, да ты знаешь ведь…Но она обещала ждать, если что, так ты это…
   -Позвонить, что ли? – хитро ухмыльнулся Семеныч.
   - Сделай, пожалуйста, доброе дело, - зачастил Витек, - объясни ей, ну что я…
    - Ладно, сынок, не учи дядьку… - оборвал его мастер, продолжая улыбаться, и набрал номер.
    - Алло, Петровна? А Людка дома? С малышом сидит, говоришь? А ну, пойди, ты посиди, а ей дай трубочку. Зачем- зачем, посвататься к ней хочу. Сам знаю, что старый, но пословицу про старого коня помнишь? С чего вдруг расходился? А у меня день сегодня хороший, одному человеку всерьез поверил. Ладно, ладно, зови дочку. Люда, привет! Крестный говорит. Знаешь, тут ко мне вчера Витек домой заходил. Ну, я – графинчик на стол, так он меня так шуганул с тем графинчиком! В трезвенники записался. Что? Он сам тебе скажет, когда серьезно бросит? А как же он скажет, если ты с ним погрызлась? Ах, у вас договор!… Ну, тогда извини. Я к тебе вообще-то звоню по другому делу. Тут мне привезли классную игрушку – грузовик с навесным прицепом. А крестника все недосуг проведать. Так я, если что, через Витьку передам, лады? Не будем загадывать, говоришь? Ну, тогда бывайте здоровеньки, до побачення.
Семеныч положил трубку и заглянул в Виткову радостную физиономию:
    - Ты все понял, парень?
    - Дядь Вань, - от волнения Витек сложил написанные заявления вдвое, вчетверо, затем еще и еще… пытался сделать из них шарик, - да я, да мы…
    - Ладно-ладно, - Семеныч добродушно махнул рукой, - дуй домой, отлежись дня три-четыре, пока я тебя перед начальством выгораживать буду... Но с понедельника – как штык на работу! Да, и Людке позвони, или письмо напиши. Или как вы там договаривались…
    Забыв поблагодарить, Витек пулей вылетел из кабинета. Домой, домой, наводить порядок! Главное, решение принято, теперь отступать поздно.
    - Витек, привет! – он оглянулся. Возле пивного ларька, за выносным столиком, стоял корефан Володька и приветственно махал ему рукой. А на столике красовались четыре запотевшие пивные кружки, каждая с шапкой пены. И лежали две здоровенные тарани.
    - Вот оно, началось, – с ужасом понял Витек, чувствуя, как неодолимый магнит похмелья тянет его к этому заветному столику с такой деликатесной сервировкой.
    Ну, уж нет!
   - Извини, Володь, спешу. С Людмилой помириться хочу.
    - Да мирись на здоровье,- не понял его Володька.- Ты че, я не за деньги - угощаю, понял?
    - Я тебе русским языком сказал – спешу! - отрезал Витек, проскакивая внутрь подошедшего троллейбуса. И здесь, в салоне, ему и в самом деле полегчало. От мысли, что все-таки победил себя – первый раз в своей пьяной жизни.
    …К вечеру квартира, проветренная, сияла чистотой, как кубрик боцмана. Витек потянулся к телефонной трубке, чтобы набрать знакомый номер… и услышал звук дверного звонка.
    Неужто сама пришла? – мелькнула шалая мысль. Он чертом скакнул к двери, распахнул ее и… увидел на пороге все того же Володьку, с полупьяной ухмылкой на довольной роже.
    - Витек, есть дело! – заорал он с порога.
    – Никаких дел больше, кореш, - остудил его Витек. - Не пью, понял?
    - Эт-то как же? – захлопал глазами Володька от неожиданности, - как это не пьешь? Ты думаешь у меня нечем опохмелиться? Гляди, – он забулькал перед носом Витька бутылкой.
    - Опять тети Мотин самогон? – насмешливо спросил тот. – Ну-ка, давай, разворачивай оглобли, сказано - не пью и точка!
    - Дурень, да это ведь чистый спирт! Сегодня разгружали на станции вагоны, а рядом цистерну со спиртом сливали… мне ребята из цистерны нацедили. Ну не хочешь пить - не пей, только дай мне стакан. На улице дождь хлещет, где же мне «вмазать», кроме как у тебя? - заканючил Володька.
    - Ну ладно, в последний раз по старой памяти пущу, - смягчился Витек, увидев только сейчас промокший пиджак Володьки. - Но с завтрашнего дня у меня тут такой пограничный заслон будет стоять, что вам эту квартиру третьей улицей обходить придется.
    - Точно с Людкой мириться надумал! – изумился Володька. – У тебя что, крыша поехала? Не успел свободной жизни хлебнуть – и опять в семейный хомут? Да я бы на твоем месте...
    - Помолчал бы, - жестко обрезал его Витек. - Ты вон на своем месте хлобыщешь водяру у меня дома, а спать бежишь к своей «кобре» почему-то. Чего ж не насладишься свободной жизнью? Чем клясть жену каждый вечер – разведись с ней и порхай себе на свободе, как мотылек проспиртованный.
    - Да я, понимаешь... - смущенно забубнил Володька, - все ж таки два десятка лет вместе – это не хрен собачий. А ругаю я ее больше по инерции. Мода у нас, мужиков, такая - кого-нибудь склонять… не жену, дак тещу. А знаешь, - оживился он, - ведь за это дело надо выпить.
    - За какое дело? – не понял Витек.
    - Да за то, что «завязываешь»: примирение с Людмилой, новая жизнь... И в конце концов я же тебе не какую-нибудь гадость предлагаю, а чистый спирт.
    Витек и сам чувствовал - чем ближе к ночи, тем все больше и больше дает знать о себе похмельный синдром.     Сердце опять выплясывало по всей грудной клетке, на душе было сверхмуторно и гадостно до невозможности.
- Ладно, выпью немного. Потом выпровожу Володьку и позвоню Люде. Все равно в таком состоянии, как сейчас, я с ней не смогу толком поговорить. Резко бросать тоже нельзя, даже врачи не советуют – сердце может не выдержать перегрузки,- уговаривал он себя. Параллельно мыслям ставя на стол второй стакан и доставая закуску.
    - Только по одной и выкатывайся, - строго предупредил он Володьку, - у меня и без тебя дел хватает.
    - Да боже ж мой, - зачастил тот,- да хоть по половине, мне больше достанется, я ведь только за компанию…
    Опрокинув залпом стакан со спиртом и запивая водой, Витек почувствовал во рту металлический привкус. Как будто проглотил он вовсе не спирт, а по крайней мере болт от трактора.
    - Ты что мне налил? – немеющими губами спросил он Володьку. Который в эйфории предвкушения выпивки рылся в тарелке с солеными огурцами, выбирая на закуску какой поменьше, хрусткий.
    - Метиловый спирт, конечно. Но ты не беспокойся, мы проверяли его с мужиками на хлебную корочку, - ответил тот, протыкая вилкой выбранный огурец. И тут же, взглянув на синеющее лицо друга, охнул:
    - Витек, ты чего?
    А тот уже упал грудью на тумбочку в прихожей. До которой успел добраться на подгибающихся, ставшими ватными вдруг, ногах. И все тянулся и тянулся, уже в осознании невозможности, к телефону:
    - Успеть бы… позвонить любимой, ну что же это такое, ну как же?..
    Последнее, что он успел увидеть перед всепоглощающей тьмой - желтая-желтая лампочка, единственно несгоревшая, в люстре под потолком. И в ее свете – белое Володькино лицо, с разинутым в крике ртом.
   …Людмила с книгой в руке расположилась у ночного столика с телефоном, привычно-уютно устроившись в кресле.
    - Ну что же он не звонит? – сверлила голову неотвязная мысль. – Вот и сегодня прошел уже целый день. Еще один день разлуки и неизвестности. Ведь бросил же пить сам, без моих нотаций и чужих подсказок. Наверное не угасла в нем какая-то частичка человечности и любви к нам. А это значит - я верну себе любимого мужа, а дочке и сыну любимого папу. О котором они не устают спрашивать все эти два месяца очень долгой разлуки. Ну что же ты, милый, звони! Я так устала ждать и надеяться...
    Взглянула на часы и начала стелить одинокую постель, поцеловав на ночь уже спавших детей. А мысли все продолжали свой независимый ход:
    - Ну вот, зайчики, сегодня ваш папа вновь не осмелился нам позвонить. Но я буду ждать... мы будем ждать. И я надеюсь… нет, я знаю наверняка - в один из вечеров, подняв телефонную трубку, услышу в ней твой родной голос и скажу детям: 
    - Зайчики, наш папа вернулся!
    …Но что это? За ночным окном - тревожный сигнал промчавшейся по улице «Скорой помощи». Видно кому-то очень плохо, если к нему так поздно и с включенным сигналом, на полной скорости, спешит бригада спасателей. Дай Бог, чтобы они успели вовремя! Пусть повезет тому, к кому эти люди так спешат на выручку. Пусть не произойдет того ужасного и непоправимого, после чего уже не на что надеяться и некого ждать… Господи, смилуйся - пусть ему повезет!!!

Д Е Н Ь  Р О Ж Д Е Н И Я

   
    ...Юлька отбросила ручку и с тоской огляделась вокруг. Домашние задания не решались и не писались – в такой вот обстановке. И она еще раз обвела взглядом комнату. Замызганные шторы обрамляли окно с треснутым стеклом, на котором азбукой Морзе расписались постоянно обитавшие здесь мухи. Мебель – это громкое слово явно не подходило шкафу с облезлой лакировкой, трельяжу без бокового зеркала, расшатанной до треска кровати и письменному столу без единой ручки в выдвижных ящиках. За ним и сидела сейчас Юлька.
    В спальне – не лучше. А о кухне и говорить-то неловко. Гора немытой посуды в мойке, стол в разноцветных пятнах и тяжелый запах сивухи вперемешку с табачным перегаром. А ведь раньше...
    Еще три года назад, когда они вселялись в эту двухкомнатную квартиру на шестом этаже, вся их «высотка», казалось, светилась лишь от счастья новоселов, звенела от сдвигаемых бокалов с шампанским и заливалась вместе с малышней звонким смехом. Отцу, машинисту подъемного крана, за его ударный труд предоставили право выбора квартиры. И он выбрал именно шестой этаж.
    - Высотнику положено всегда быть на высоте!
    И все были счастливы, даже через край. До того самого дня, когда внезапно шквальный порыв ветра не качнул кран чуть дальше положенной по технике безопасности отметки...
    После похорон отца мать как-то отрешилась от людей и жила потихоньку своей замкнутой жизнью – словно рак-отшельник. Но она по-прежнему ходила на работу в трамвайное депо, подвозила к школе восьмилетнюю Юлю... Но делала это машинально, накатано, механически. И ( беда ведь не ходит одна) в один из воскресных дней задавила пьяного мужика, пытавшегося перебежать рельсы перед ее отчаянно звенящим трамваем.  
     Суд признал ее виновной частично и на всякий случай выделил три года колонии общего режима. Условно. Тогда-то и произошел срыв...
    Однажды вечером, когда Юлька только-только собралась уснуть, пришла мать с работы. И, как обычно, поцеловала ее на ночь. А Юльку вдруг шатнуло в сторону от ненавистного запаха. Напомнившего ей звуки отчаянной матерщины, заплеванный и загаженный окурками бетонный пол одной из забегаловок. Куда она однажды забрела с отцом – у него закончились сигареты. Это были запах водки и еще чего-то мерзкого и противного, напрямую связанного с водкой… она возненавидела эту вонь на всю оставшуюся жизнь. А теперь пахнУло водкой от матери, и Юлька растерялась. В ее понятии водка и мать стояли на таких противоположных позициях, что между ними и границ-то не надобно было ставить. А тут вдруг... И от растерянности она тихо заплакала. Молча, без всхлипов и причитаний. Мелкие бусинки слез часто-часто закапали из Юлькиных широко распахнутых в немом изумлении глаз.
Мать какие-то мгновения непонимающе вглядывалась в ее лицо. Затем схватила в охапку, повалилась вместе с дочерью на кровать и забилась в истерике, отчаянными рыданиями выгоняя из себя и боль от внезапной потери мужа, и несчастную долю матери-одиночки, и все остальное , проклятое Богом и людьми...
    За пять прошедших после того вечера лет Юлька как-то свыклась и с клятвенными обещаниями матери, и к ненавистному запаху на кухне, куда мать время от времени приводила «гостей» со своей новой работы в котельной . Из депо ей предложили уйти « по собственному». Привыкла к грязному полу, немытой посуде и замызганным занавескам на окнах… 
    А сегодня, в канун своего грядущего тринадцатилетия ей захотелось по-настоящему навести порядок в квартире. И в жизни – в чистоте серьезно и окончательно поговорить с матерью о дальнейшей судьбе их семьи.
    - Не бросит пить – поступлю на курсы и уйду в общежитие, хотя и очень жаль маму. Но я ее уговорю, смогу уговорить – не такая ведь она пропащая!
    От этой мысли Юлька сразу повеселела и для начала настежь распахнула кухонные окна, хоть для этого пришлось изрядно потрудиться. В комнату ворвался свежий ветерок с запахом цветущих деревьев и вдохнув цветочный нектар, она окончательно поверила, что уговорит маму бросить пить. И они заживут, как прежде.
    ... В замке скрежетнул ключ, в прихожей что-то с грохотом упало, затем щелкнул выключатель и донесся голос матери, еле выговаривающей слова:
    - Эдик, золотце мое, проходи на кухню.
    И в дверном проеме нарисовалась живописная пара. Мать в несвежем помятом платье, с растрепанными волосами и размазанной от губ на щеку помадой. И небритая личность мужского пола в потертом костюме, с пакетом, из которого торчали горлышки бутылок и хвост копченой ставриды.
    - Доченька, а вот и мы,- глупо хихикнула, сказав это, мать.- Познакомься с дядей Эдиком. Мы с ним сегодня расписались в ЗАГСе.
    Юлька взглянула на «личность», расквасившую губы в пьяной ухмылке. Обида и боль за погибшего отца вдруг ледяной лапой стиснули сердце и пролились потоком слез.
    - Мама, что же ты делаешь? У меня ведь завтра день рождения, если ты еще не забыла! Папка всегда утром подарок под мою подушку прятал. А что положишь ты? Пробки от этих вот бутылок?
    - Эт-т-та мы легко...эт-та мы щас сообразим,- просипел Эдик, продолжая ухмыляться и шаря рукой в кармане. Наконец выудил из него пару слипшихся мятых шоколадных конфет в табачных крошках, дунул, шаркнул ими о свои штаны и протянул Юльке.
     - Вот, держи подарок, ДОЧЕНЬКА.
    Это слово словно плетью хлестнуло Юльку по ушам, щекам, плечам, душе...
    - Животные, да ради чего живете вы и вам подобные?!- в отчаянии простонала она.
Прочь, прочь от этих дергающихся в пьяной эйфории марионеток! И ненавистного запаха сивухи, вытеснившего уже с кухни аромат цветущих акаций... и свободы!
    Она рывком вскочила на подоконник распахнутого настежь окна, качнулась вперед – навстречу свежему потоку ветра и... вцепилась пальцами в створки, услыхав за спиной отчаянно-жалобный стон матери:
    - Юленька-а-а-а!!!
    Обернулась назад, вглядываясь в полутьму загаженной квартиры, в пьяные и поэтому чуждые физиономии...
    - Снова туда – в неопределенность сивушного существования? Ну, уж нет!
    И решительно разжав пальцы, взмахнула руками. Как птица крыльями – в свободном полете...  
 

КТО  ОХОТНИК?

    Первые утренние лучики ласкового, только что взошедшего солнышка прорвались сквозь щель плотно задернутых гардин шикарной трёхкомнатной квартиры на тринадцатом этаже высотки. Прочертив косую золотистую змейку на паркетном полу спальни, один из них нагло высветил светлое пятно на картине, изображавшей бородатого мужика в парчовом одеянии и расшитых сафьяновых сапогах, висевшей на противоположной стене,… И замер, словно в немом восхищении – произведение, похоже, было не копией. Да и сама обстановка спальни, своим изощрённым убранством, вызывающе подтверждала это. Огромная итальянская кровать, «сексодром» - с резными спинками, вмонтированным зеркалом и двумя бра по обе стороны изголовий. Массивная люстра с висюльками - чешского хрусталя… большой шкаф-купе, резной трельяж, стенка с застеклёнными книжными полками, ветвистые лакированные оленьи рога над входом в спальню – всё, буквально всё убеждало в достатке её хозяев…
    Резко и неожиданно зазвонил телефонный аппарат слоновой кости, на ночном столике из полированного бука. От этого звука, в свете солнечного луча, заплясали потревоженные мельчайшие пылинки – откуда бы, в такой-то идеально-больничной чистоте?
    Ответом телефонному звонку было полнейшее презрительное молчание квартиры. А телефон звонил и звонил, не переставая…Затем звонок, так же неожиданно, прервался.
    … Спустя минуту, в замочной скважине входной двери послышался негромкий скрежет…затем щелчок - дверь неслышно отворилась и тут же, почти бесшумно, закрылась вновь. Пропустив в прихожую молодого человека в потёртой кожаной куртке, джинсах и вязаной шапочке - на голове, с огромной клетчатой сумкой-«базаркой» в руке.       Щёлкнув выключателем, он огляделся вокруг и восхищённо присвистнул.
    - Ну ни фига себе! Наколочка, что надо! Пока хозяева кайфуют на сафари, мы здесь поохотимся, на славу!
    И тут же заскользил-замелькал по комнатам охотник за чужим добром - неслышной, едва видимой, тенью. Выбирая и выгребая из коробочек, ларцов, шкатулочек , ящиков и ящичков всё наиболее ценное, выхваченное, мгновенно, профессионально-отточенным взглядом опытного «домушника»... Через десять минут квартира была «помыта» аккуратно и тщательно, без видимо-заметного нарушения интерьера. А сумка –«базарка» воришки стала похожа на откормленного бегемота. Под конец он решил чуть расслабиться: налил бокал текилы, достав фигурную бутылку из огромного холодильника в кухне, отрезал дольку лимона, сыпнул на сгиб большого пальца щепотку соли и, пройдя в спальню, уселся на «сексодром», восхищённо глядя на огромную картину.
    - Ну и писал же Витя Васнецов! Вылитый Иван Васильевич Грозный! А кто ж тогда в Третьяковке-то висит?
    Лизнул соль, глотнул напиток, зажевал лимончиком и перевёл взгляд на ночной столик. На нём стояло семейное фото в рамке: преклонных лет мужик одной рукой потрясал великолепным охотничьим ружьём-вертикалкой, с висящим на нем патронташем, а другой властно обнимал прекрасно-юное создание женского пола. Её лукаво прищуренные глаза нагло изучали, казалось, не столько объектив фотокамеры, сколько того, кто за ним находился…ну, очень многообещающий взгляд! Домушник подошел ближе, взял фото в руки, вгляделся, перевёл взгляд на рога над дверью спальни. И…тиснул снимок в ту же сумку, поверх награбленного добра, согнувшись при этом в приступе тихого безудержного хохота.
    - Ну, Анечка, ну, бесёнок!!! Тот охотник, эта – охотница, я …тоже, в некотором роде…Так кто же из нас за ЧЕМ охотится?!

ДОБРОЕ  ДЕЛО

    Помещение террариума, где уже неделю проводилась платная презентация редких пресмыкающихся, сегодня было набито под завязку. Причина столпотворения – всего однодневный показ группы особо ядовитых гадов – гюрза, королевская кобра, толстый бушмейстер, ужасная габонская гадюка, карликовая, медянка и прочая…
Двое монтажников, оба в изрядном подпитии, пришли прямо с работы: в комбинезонах, у одного даже молоток выглядывал из накладного кармана.
    - Слышь, Петь, а чё эти твари ползают вместе в этом стеклянном колпаке, и не жрут друг друга?
    - Видать, дрессированные.
    - Не-а, видать, сытые, потому…
    - Ежли были б сытые, морды были бы довольные, а у них кислые.
    - Будешь тут кислым – в неволе.
    - А давай, Петь, сделаем доброе дело – выпустим их на волю?
    - Ну, дык я не против. А как?
    - А вот так, - монтажник вынул молоток и с размаху приложился им к стеклянной стене, отгораживающей толпу от гадюк…
 

( Прим.: у змей перед показом были удалены ядовитые железы и зубы. Но посетители-то были не в курсе…).

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Вероники Пуляевой, 18 лет, не выдержавшей испытательного однодневного срока работы с малышами одного из детских садиков:

     
    - Я чё хочу сказать по поводу той самой сорокалетней старушенции, у которой за два часа случилось аж три бессознательных припадка!
     Говорят, я довела… но всему виной ее сопливый любознательный внук Коля… Счас объясню всё чистопорядочно, с внутримышечными подробностями.
    Дело в том, что я готесса по призванию. Эсесно,на работу в первый день пришлось переться без обязательного грима - чтоб детей после не водить к логопеду… но в обязательном черном. А этот недоросль сразу же прицепился ко мне, как репей:
    - Теть, у тебя кто умер?
    Ну я, как воспитанная леди, объяснила этому засранцу, кто есть готы. Тут он вылез из песочницы и потребовал накрасить его, как гота. А у меня ведь испытательный срок – грубить нельзя. Даже этому… недоразвитому Пиночету.
    Грим у меня завсегда с собой – намазала. Коля вернулся в песочницу. Из которой тут же с визгом разбежались дети его старшей группы. С выпученными, кто куда, глазами. Не иначе, в туалет. Под шумок исчез и Коля.
Так как все воспетки на данный шопмажорный момент были в голой отлучке – примеряли кофточки у приходящего барыги, я согнала шибздиков в кучу сама. Сопливого гота в этой отаре не было.
   В таких особых случаях инструкцией предписано сообщать о случившемся родственникам. Я позвонила по домашнему телефону, указанному в книге дежурств. Ответившая представилась бабушкой Коли. Я спросила:
    - А что, родителей у пацана нет?
    Вместо ответа эта б-бабуля обозвала меня дурой и спросила, где ее внук. И тут я, чтоб отомстить ей за «дуру» сказала первое, что постучалось в мою извилину:
    - Не знаю…украли, наверное.
    На том конце трубки что-то грохнулось и наступила тишина.Ну, я, как сообразительная леди, быстренько вызвала по этому адресу «Скорую»… Не знаю, какого скипидару санитары вкололи старухе, но через двадцать минут она была уже в нашем садике. За рулем этой самой «Скорой». Санитаров и водилы в ее салоне почему-то не наблюдалось.
    Выслушав мои объяснения, бабка упала в песочницу и взвыла не своим матом:
    - Бедный ребенок, бродит сейчас по улице! Боже, что с ним могут сделать?
    Я ее, как могла, попыталась утешить:
    - Не волнуйтесь, бывает, подбирают органы…
   Конечно, я имела в виду органы внутренних дел. Но эта истеричка во второй раз хлопнулась в обморок. 
    Слава Богу, вернулись воспетки. Быстренько откачали труп бабульки найденным в «Скорой» нашатырем, старая перечница пришла в себя и даже попыталась ухмыльнуться. А воспетки завопили, хором:
    - Ко-ля! Ко-ля!
    И тут из-за ближайшего ствола большого дерева появился ее внук-гот… 
 

РАСПРОДАЖА

   
      25-е января, Татьянин день: сегодня мне исполнилось ровно 25 лет и я, по заснеженному вечернему городу, бреду в поисках...
    - Иди, купи себе ноутбук. Глядишь, счастье себе, заодно, где-нибудь присмотришь, филолог-неженатик! Можешь прикупить на распродаже,- мама сунула мне на прощанье собранные родственниками «именинные» - тридцать тысяч рублей. Я так и не понял, к какому из двух предметов разговора относились её последние слова. Но переспрашивать не стал – моя мама всегда права.
    Ну да, окончил я факультет: не до женитьбы было, всё зубрил…зубрил…и дозубрился – диплом красный есть, а жены тю-тю!
    - Мужчина, купите мягкую игрушку своей невесте!- дёрнула меня за рукав дублёнки девушка, обвешанная пушистым товаром, словно Новогодняя ёлка лампочками. – У нас в «Детском мире» распродажа, по случаю праздника… ну купите, пожалуйста,- она просительно заглянула в мои глаза своими – выплеснув на меня, разом,всю накопленную там, за день, синеву чистого январского неба. И я, захлебнувшись этой прелестью, стоял ледяным столбом, любуясь загадочным мерцанием её глаз, опушенных длинными ресницами, красивого юного лица, обрамлённого пуховым платком… а всё остальное были игрушки…игрушки…игрушки…
    -Эй, вы не замёрзли?- девушка осторожно коснулась моей руки своей миниатюрной ладошкой,как бы проверяя мою морозоустойчивость. Пальчики ладошки были ледяными и слегка подрагивали.
    - Да вы сами скоро в ледяную статую превратитесь, вместе со своей распродажей!- тут же очнулся я от столбняка. - Ну-ка, пойдёмте к нам, моя мама вас чаем горячим напоит… здесь совсем недалеко.
    - Нет, не могу,покуда все до единой игрушки не продам,- девушка даже отступила на шаг, заслонившись посиневшими на морозе ладошками.
    - Да покупаю я ваши игрушки! Все, до единой,- я выхватил из кармана пачку «именинных» и затолкал их в карман её шубейки.
    - И кто же эта счастливица?- в её глазах я увидел откровенное восхищение своим поступком.
    - Пошли, дома расскажу,- я взял её холодную ладошку в свою широченную лапищу и не отпускал уже до самого стола с мамиными пирогами…
    - И где ж ты вот такущее счастье успел за короткое время отхватить?- спросила,улучив минутку, мама, восхищённо оттопырив большой палец.
     - Ты не поверишь, на распродаже,- я чмокнул мамину щёку и побежал с чайником в гостиную, к своей Тане – так её звали… 
    Вот и не верь, после этого, в удачное совпадения плюс счастливый случай!