Снежная баба

    Спать Полинка легла королевишной. А проснулась снежной бабой. Так уж получилось. Вот интересно всем, куда это королевишны деваются? До свадьбы все девки, как одна, королевишны. Потому как в любви, словно в теплой водичке, плещутся. Хохочут. Глазки блестят. А после свадьбы посмотришь - и блеск пропал, и губки подковкой сложились, рожками вниз. Голову угнет, словно ее узда держит, сумками обвесится, и бежит.     Диагноз и без доктора ясен: сердечная дистрофия. Острый дефицит любви. А недолюбленная женщина - это, я вам скажу, катастрофа. Выйдешь вот так в город, глянешь - одни снежные бабы кругом. Сплошной Северный полюс. Аж мороз продирает. И вдруг среди этого мерзлого снега - огонь полыхнет. Идет вроде женщина, как женщина, а от нее жаром пышет. Любовным. Редкость большая по нынешним временам. 

    Вот и Полинка королевишной ходила. До вчерашнего дня. Природа не обидела Полинку фактурой. Витек так и говорил: "У тебя, Полинка, что полупопия, что полушария - глаз радуют!" И то верно! Мировые худосочные стандарты Полинкина фигура раза в три обогнала. Но Природа - большая шутница. И над Полинкой тоже пошутила. Держала, держала на ладошке, а в последний миг другой ладошкой и примяла. И вышла Полинка после этих шутливых объятий, словно каравай из печки. Вся округлая, пышная, вся вширь пошла. Но Полинка на Природу не обижалась. Какая есть. Да и Витек ее именно такой полюбил. И все у них с Витьком ладно да складно выходило. И Полинка поверила, что счастье вот оно. И даже решилась побаловать себя. Витьком любимую. Купила с зарплаты атласа белого с выбитыми розочками. Красоты небывалой! И халат сшила. Королевский! Витек, как увидел ее в этом халате, аж в лице изменился. А Полинка перед ним расхаживает: и так повернется, и этак. Ужинать сели - Полинка куриных пупочков натушила с луком - а халат на коленке возьми и разойдись. Коленка алеет, как летнее яблочко, жаром пышет. Полинка сияет. Словом, живи и радуйся. И ночью Витек с таким жаром, с таким пылом ее любил, что Полинка поняла: вот оно! Наверняка замуж звать будет. 

    Утром она поднялась пораньше, надела аккуратно сложенный на стуле новый халат и пошла завтрак готовить. Как настоящая мужняя жена. Пупочков вчерашних разогрела, кофе сварила. Умница-разумница! А Витек бочком-бочком к двери и оттуда скороговоркой выдал. Полинка речь его запомнила слово в слово. Долго потом она эту речь по словечку, по буковке разбирала, словно пыталась понять, откуда же взялся в безобидных вроде словах этот страшный убийственный смысл. А сказал Витек, что ему уже тридцатник, мамаша всю плешь проела: женись да женись. И Витек постучал по макушке, где, видимо, находилась проеденная его мамашей плешь. И он, Витек, плюнул на свою свободную холостую жизнь и вот женится. В эту субботу. На свадьбу не зовет. Сама понимаешь, не прилично. Прости, Полинка, и прощай! Ты, конечно, баба хорошая, но жена - это такое дело. Витек неопределенно повертел рукой, как бы поясняя, какое непростое это дело - жена. И ушел. А Полинка сняла свой новый праздничный халат, аккуратно повесила на плечики в шкаф. И превратилась в снежную бабу.

    На свадьбу она конечно не пошла. Но издали посмотрела, на кого ее Витек променял. Так, ничего особенного. Против Полинки - Мышиный Хвостик. "Ну что ж, - подумала Полинка, - пусть с Мышиным Хвостиком празднует!" Сложила губы подковкой, рожками вниз и стала дальше паковать яйца в большие коробки на своей птицефабрике. Потому что до этого дня главными в ее жизни были Витек и яйцесклад. Витька теперь можно вычеркнуть. Осталась только работа, работа. Иногда на подмену ее сажали сортировать цыплят. Она брала желтые пушистые комочки и с нежностью смотрела, как беспомощно тычутся малыши слабыми клювами в ее огрубевшую ладонь.

    Прошло лет пять. Полинка все также укладывала яйца в картонные коробки. После работы шла домой. Губы - подковкой, глаза - в землю. От ее большого неуютного тела веяло вечной мерзлотой. И встречные мужики шарахались в сторону. А она двигалась, как тяжелый большегруз на скорости. Берегись! Дома садилась у телевизора и смотрела передачу "Давай поженимся!" 

    Вот в такой унылый вечер однажды раздался стук в дверь. На пороге стоял Витек. Вот уж нежданный гость! Полинка с забытым интересом разглядывала его. Постарел и как-то осунулся. Неухоженный какой-то. Вон воротник залоснился. Что ж это Мышиный Хвостик так плохо за мужем следит! А это кто? У ног Витька топтались двое малышей лет трех. Двое Мышат с большими печальными глазами. 

    Витек неожиданно бухнулся на колени:

    - Полинка, не гони! Прости! Но кроме тебя некому помочь. Беда у меня, Полинка!

    Мышата испуганно жались к отцу, их светлые печальные глаза налились слезами.
    Из бессвязного рассказа Витька Полинка кое-как поняла, что с Мышиным Хвостиком что-то не ладно, а Витьку завтра в рейс на неделю. Перевели его на дальние рейсы. И отказаться нельзя - уволят. А он кормилец. И ехать нельзя - на кого ж малышей оставить? Наталья не усмотрит за ними. "Наталья - это Мышиный Хвостик",- подумала Полинка, но вслух ничего не сказала. А Витек продолжал рассказывать. Пока мать была жива, она помогала. Но нет матери, умерла полгода назад. И у Натальи тоже никого из родни не осталось. Соседка помогала присматривать за малышами, и за Натальей. Да сама свалилась с гриппом. Помогай, Полинка! Ты единственный родной человек!

    Полинка задумчиво посмотрела на взъерошенного чуть не плачущего Витька, на испуганных Мышат и неожиданно для самой себя согласилась. Всю ночь она не спала, все прокручивала в памяти разговор с Витьком и такие важные для себя слова про родного человека. Как же они грели ее эти слова!

    Утром она написала заявление, попросила неделю за свой счет и отправилась к Витьку. Дом поразил ее своей неухоженностью. В маленькой спальне на кровати сидела ее разлучница. Мышиный Хвостик. Лицо желтое. Взгляд безжизненный. Полинка обратила внимание, как беспокойно двигались ее руки. Только они и казались живыми на этом высохшем теле. Разлучница даже головы не повернула на робкое Полинкино: "Здравствуй!" На окошке, на полу, на стульях - везде лежали пластмассовые разноцветные кубики. Аккуратно сложенные в пирамидки по цвету. Красные - с красными, синие - с синими. 

    - Ты только кубики не трогай, - проговорил Витек, - а то она разволнуется. Пока кубики сложены, она спокойна. 

    Полинка оцепенела. Такого она не ожидала.

    - Да ты не бойся, - Витек поморщился, - она безобидная. Только если кубики трогают, она кричать начинает. 

    Он помолчал. 

    - Она не всегда такая была. Это после родов началось. Роды тяжелыми были. Сначала стала кубики сетками домой таскать. Я думал, пацанятам. Потом разговаривать перестала, замолчала. И никого не узнает: ни меня, ни мелких. А так она безобидная. 

    Он подошел к жене и погладил ее по тусклым волосам, завязанным в хвостик. Женщина никак не отреагировала на мужнину ласку. 

    - Ты, Полинка, по-женски приглядывай за ней, ну, там, памперсы меняй и все такое.

    - А что врачи-то говорят? - наконец обрела речь Полинка. 

    Витек неопределенно пожал плечами и уехал. А Полинка осталась. Она осторожно заглянула в спальню. Мышиный Хвостик так и сидела на кровати, безучастно глядя в стенку. Только ее руки, казалось, жили отдельной беспокойной жизнью. Все разглаживали старый фланелевый халат в красных вишенках на худеньких острых коленках. Полинка заметила, что вишенки на коленках почти стерлись. Она подошла и села рядом с Мышиным Хвостиком. Помолчала. 

    - А я ведь тебя убить хотела, - тихо сказала Полинка. - Было дело. А оно видишь, как жизнь повернулась. 

    Полинка опять помолчала, вздохнула:

    - Ты прости меня. Прости за мысли мои дурацкие! Ты не волнуйся, я за пацанятами присмотрю.

    Женщина все так же безучастно смотрела в стенку, только руки мелко дрожали.
    Вечером Полинка забрала из садика Мышат. Весь день она скоблила, стирала, отмывала, гладила. Дом изменился неузнаваемо. И теперь Мышата недоверчиво смотрели на Полинку и испуганно жались к стене. Полинка накормила их блинчиками с молоком, на ночь выкупала, нарядила в чистые пижамы.      Раскрасневшиеся мордахи все так же таращились на нее печальными глазищами, но испуг исчез. Полинка подхватила Мышат на руки и понесла спать. Она не знала колыбельных и, подумав, запела низким грудным голосом: "Огней так много золотых на улицах Саратова, парней так много холостых, а я люблю женатого". От     Мышат так уютно пахло молоком и цыплячьим пухом. Полинка закрыла глаза и представила, как будто Мышата - ее дети. Ее, а не Мышиного Хвостика. И вобще, никакого Мышиного Хвостика нет. А есть она, Витек и их дети. А та, за стеной, пусть не мешает им. Пусть вообще исчезнет. Хорошо, если бы исчезла.

    Дни пролетали незаметно. В хлопотах. Полинка отводила Мышат в детский сад. Они совсем перестали бояться ее и весело семенили за ней, приспосабливаясь к ее широкому шагу. Дома она меняла белье и кормила Мышиного Хвостика. И принималась за хозяйство.Скоро должен вернуться Витек. К его приезду Полинка нажарила пупков с луком, накрыла стол. Она опять ждала Витька, словно и не было прошедших пяти лет. Витек восхищенно цокал, крутил головой, удивляясь, как изменился его дом. Мышата уплетали полюбившиеся блинчики. Ну, чем не семья! Если бы не та! За стеной!

    Но Полинка понимала, что обманывает себя. Витек - только вошел в дом - сразу в комнату к ней, к Мышиному Хвостику бросился. По плечам гладит, в висок целует. А потом уж Полинку заметил. Конечно, благодарил, в комплиментах рассыпался. Только что Полинке эти слова! Слова они и есть слова. Пустота. А сердце его там, за стенкой, у разлучницы.

    - Чего ж ты ее в интернат не сдашь? Чего мучаешься? 

    Это Полинка уже вечером спросила, когда Мышата спать улеглись.Не удержалась.
Витек посмотрел на нее долгим внимательным взглядом.

    - А что ж я потом сыновьям скажу, когда подрастут? Что я их мать из родного дома свез в приют? Как же я оправдаюсь перед ними? Неет, Полинка. И в радости, и в горе. Все вместе.

    И Полинка подумала, что такого Витька она не знала. И остро позавидовала вдруг той, за стенкой, которая сумела так привязать к себе мужика, что даже больная, негожая, а нужна ему. А вот Полинка не сумела удержать. И так ей обидно стало, так горько. Полинка смотрела на усталое лицо Витька, на суровые складки, прочертившие лицо, на ранние морщинки, на седые виски и думала, что такой мужчина ей и нужен. Вот такой вот, серьезный и верный. Как он сказал? И в радости, и в горе - вместе.

    А Витек попросил ее еще неделю посидеть с Мышатами, пока он не найдет сиделку. И она, скрывая обжигающую радость, согласилась. Жизнь пошла привычная и в то же время тревожно-радостная. Витек все время был рядом. И Полинка, занимаясь домашними делами, иногда ловила на себе его задумчивый взгляд. А уж она и не знала, куда его посадить, как угодить. Всю свою одинокую незадавшуюся жизнь она даже не представляла, какая это радость - ждать мужа, ухаживать за ним. И Полинка наслаждалась непривычной для себя ролью. 

    Вечером они сидели с Витьком за столом. Чай в чашках давно остыл, а они все говорили и говорили. И казалось Полинке, что в карих глазах Витька плещется нечто большее, чем благодарность. А когда Полинка пошла к раковине сполоснуть чашки, Витек взял ее за руку, огрубевшую от работы, и притянул к себе. Он целовал ее шершавые ладошки и шептал ласково.

    -Полинка, Полиночка! 

    Ох, и жаркой же оказалась эта ночь! Такой жаркой, такой сладкой! Уж Полинка отлюбила Витька за все одинокие холодные годы. И засыпая под утро на его груди, она подумала, что совсем не ревнует Витька к той, что за стеной. Что ж делать, если так сложилось? Утром Полинка привычно метнулась на кухню готовить завтрак, будить и собирать в детский сад пацанят. Провожать Витька на работу. Потом - в спальню. Подмыть Наталью, поменять памперс, расчесать, усадить у окна. Утреннее солнце заглянуло в окно, и кубики засияли алым цветом. Управившись, Полинка присела рядом с Натальей.

    - Ты меня не бойся. Я тебя не обижу. И пацанят твоих я уже, как своих люблю. Мишка сегодня чашку разбил. С ежиком. Расстроился. Пойду куплю ему такую же. А Ванечка котенка вчера принес. Забавный! Он ласковый Ванечка, жалостливый. Ты прости, Наташ, что я вроде как тебя заменила. Так получилось. Не моя вина. Сначала ты меня заменила. Теперь вот я тебя. 
 
    И все пошло своим чередом. Витек, уходя из дома, целовал жену венчаную, а потом - жену невенчаную. И Полинка понимала: так надо. Так должно быть по справедливости. Полинка уволилась с работы и переехала к Витьку. Подруги ахали и крутили пальцами у виска. А Полинка утешала себя: "Ну так что ж? Знать, судьба у нее такая. А что соседи да подруги языками чешут, так пусть их, раз заняться нечем. Ей, Полинке, все равно. Она счастлива. У нее теперь есть муж. У нее двое сыновей! И они называют ее мамой Полей! И еще есть Наталья. Мама Наташа. Вот такая теперь у нее семья. Такую семью ей Бог дал. И спасибо Ему!

    Полинка достает из шкафа белый атласный халат в тисненных розочках. Давненько она его не надевала. Она с улыбкой смотрит на свое отражение в зеркало. Ничего! Подрастут мальчишки, пойдут в школу, и Полинка родит им сестренку. А как же! Конечно родит! Витек вон каждую ночь шепчет ей, какая она горячая да ненасытная. Понятное дело! Она же не снежная баба.


    Любовь Шапито

    Любишь ли ты клоунов? Они выбегают на арену, рыжие-рыжие, в нелепых башмаках, смешных полосатых штанишках , перекошенных пиджачках. У них огромные копеечные веснушки, красные носы картошкой, смеющиеся рты, намалеванные по щекам. Зрителям весело, зрители хохочут. Они видят смешной нос и нарисованную улыбку. Они не видят глаз. Даже когда глаза клоуна печальны, зрители все равно смеются. Рыжий клоун не должен печалиться. Он не имеет права на печаль. Он весельчак. Он хохочет утробным громким смехом. А по щеке катится огромная слеза. Черного цвета. Слезы клоунов всегда черного цвета. Ведь они нарисованы. И люди, глядя на слезы клоуна, хохочут. До слез. Когда человек становится смехом, когда каждое его слово и жест, каждое движение вызывают хохот, слезы - тоже повод для смеха. Люди смеются и не хотят понимать, что нарисованы только слезы, а чувства - они настоящие.

    Когда-то давно, в другой жизни, где в небе плавали веселые облака, похожие на океанских черепах, где бабочки, раскрашенные цветными карандашами, вылетали из альбома и трепетно садились на мою ладонь, где гибкие гимнасты в лунном трико отталкивались от батута и улетали к золотым звездам из фольги под куполом Шапито - я была клоуном. Грустным клоуном, с черной слезой, нарисованной на белой щеке.

    В этом нелепом мире терпко пахло влажными опилками и звериной мочой и сладко - жирным гримом из металлической коробочки. Лошадиные гривы рыжими знаменами реяли над ареной, подковы сочно чмокали, взбивая фонтанчики опилок. Музыканты радостно дули в трубы, выдувая звонкие марши. А я - я еще не знала, что убить в человеке радость легко. Очень легко.

    Почему я все время мысленно возвращаюсь в то влажное, насыщенное стремительными грозовыми ливнями лето, перебираю в памяти дни и слова, вспоминаю лица и выражение глаз. Грустные черные глаза Иды, серые смеющиеся глаза Олега. И свои, заплаканные. Теперь-то я знаю: это большая ошибка - смотреть на мир сквозь слезы. Слезы стирают жесткие границы, смягчают краски, обжигают надеждой. Это большая ошибка - надеяться на любовь, молить о любви, выпрашивать любовь, как подаяние.
 
    В то дождливое лето я, очарованная предчувствием любви, бесцельно слонялась по улицам. В лужах на черном асфальте плясали солнечные зайчики. Легкий сарафанчик из зеленого шифона свободно скользил по телу. Ливни проливались внезапно, пронизанные теплым солнечным светом. Радуга разноцветным коромыслом цеплялалсь за разлапистые антенны на влажно блестевших крышах. Пенистые потоки бурно неслись вдоль тротуаров. Я снимала босоножки и шла босиком. Теплый ветер трепал промокший сарафанчик, как парус... Промокшая насквозь, я прибегала к Иде, тормошила и обнимала ее. Ида кормила меня маленькими пирожками с мясом, поила горячим чаем.

    Зачем я все время возвращаюсь туда, в то сумасшедшее лето? Что я хочу вспомнить? Какие фантазии оживить в памяти? 

    Мой дебют в цирке совпал с субботой. Ну да, это была суббота, 20 июня. Это-то я помню!
Я сижу между тубой и барабанами в тесном загончике для оркестра. Совершенно оглохшая. И очень волнуюсь. Все-таки дебют. Я первый раз в жизни выступаю в самом настоящем оркестре. Тискаю потными ладошками бубен с колокольчиками и жду сигнала барабанщика - дружеского толчка коленом.

    Толстый смешливый барабанщик регулярно прикладывается к плоской фляжке, алеет картошистым носом и пухлыми щеками. Мятое вафельное полотенце шарфиком болтается на могучей шее. Сделав очередной глоток из фляжки, он озорно подмигивает мне, торопливо промокает полотенцем потную лысину и весь уходит в ритм. В этом задорном ритме двигаются не только его мощные ручищи, но и все огромное тело. Безусловно, он ас. Мастер! Я восторженно таращусь и жду сигнала. Волнуюсь до дрожи в коленках.

    Толчок! Я вскакиваю с шаткой табуреточки, вскидываю бубен над головой, с размаху бамкаю маленькой колотушкой в его кожаное пузцо и приседаю на место. Такая у меня партия. Ида артистично пилит смычком лакированную скрипочку и каждый мой сольный выход сопровождает одобрительным кивком. Она мне и подсуетила эту работу, пока "чертов бубанист" шабашил по свадьбам или пребывал в очередном запое. Я не особенно вникала. Все равно болталсь без дела на каникулах. А тут такая халява - бесплатный цирк каждый день! Два класса музыкалки по классу фортепьяно позволяли надеяться, что бубен я освою быстро и цирковых не подведу. Судя по одобрительным кивкам, Ида довольна моим дебютом.

    В Иде всего много: жгуче-черных кудрей, пышных бедер, могучего бюста, на который она легко укладывает свою скрипочку. Черное платье с блестками, малиновая помада на полных губах, перламутровые тени цвета созревшего синяка. Очень яркая женщина. Я обожаю Иду. Мы с ней дружим. Мне льстит, что такая взрослая, яркая женщина дружит со мной. Ее муж - кумир всех дворовых мальчишек - вратарь нашей областной футбольной команды. Ида шутит, что она замужем за футбольным клубом. Это похоже на правду. Двери их квартиры не закрываются, друзья и коллеги обедают и ужинают, гостят днями, неделями. Ида жарит котлеты сотнями, печет пирожки ведрами.

    Что общего между замужней женщиной тридцати лет и семнадцатилетней студенткой пединститута, кроме площадки четвертого этажа в подъезде пятиэтажного дома? Не знаю. Но мы дружим. Я читаю Иде свои стихи о несчастной любви к сокурснику. Кроме нее никому мои стихи не интересны. Владик Баум - единственный парень в нашей девичьей четвертой группе - поневоле стал предметом обожания по крайней мере половины филологинь. Совершенно сдвинулся на этой почве: решил, что обладает неземными достоинствами и поэтому может осчастливить своей худосочной сутулой персоной только выдающуюся женщину, звезду мирового экрана, к примеру. На худой конец, студентку театрального вуза. Не сказать, что я потеряла голову от нашего филологического нарцисса. Скорее всего сработал инстинкт стадности. И страстное желание влюбиться. Владик был обречен на мою любовь. Но взаимности я не дождалась. Вдохновленный всеобщим обожанием Владик штурмовал театральных красавиц. Отставленные филологини страдали каждая на свой лад. Я сочиняла стихи пачками. И грузила своей тоскливой поэзией отзывчивую Иду.

    Многое позабылось, но помню, как сейчас: мы сидим на тесном балкончике, курим "Мальборо" из запасов мужа-футболиста, я нараспев читаю:

Я умру, я умру, я умру,
Без тебя мне не жить на свете,
Я умру на заре поутру,
На грозовом и мрачном рассвете.

    Ида задумчиво выпускает заграничный дым из малиновых губ.

    - Знаешь, Веточка, - говорит она наконец решительно, - оно тебе надо -умирать из-за такого обормота? Ты таки да лялечка, а не какая-нибудь потерянная. Студентка! Картинка! Стихи пишешь. А кто такой твой Владик? Голый ноль в пустом месте! Или ты надеешься, что этот обормот таки сделает деньги? И не мечтай! Он сделает беременной твою талантливую головочку. Больше от него ждать нечего.

    - Да причем тут деньги?! Ты что не понимаешь? Он меня не любит! - возмущаюсь я.

    - Веточка, любовь - это цимус! - Ида мечтательно улыбается. - Но для того, чтобы этот цимус завелся на твоем столе, все-таки нужен еще доход. Деньги нужны, деньги! Пусть твой кишкомот таки живет еще сто лет! И 99 из них мучается! Но без тебя! Шо ты будешь иметь с этого педагогического гуся, кроме твоей головной боли? Это же надо девке так голову заморочить!

    Забавная она была, Ида! Шумная, веселая, заводная. Тогда я не задавалась вопросом, счастлива ли она. Юрка, ее муж, был веселый красивый парень. И мне по молодости моей казалось, что они совершенно счастливы. Как же я ошибалась!

    Мой дебют в цирке прошел успешно. Барабанщик Миша по этому поводу выставил две бутылки "Бастардо", настоящего, крымского. Праздновать мы пошли в чей-то вагончик. Дверь была открыта, хозяин отсутствовал. Я с любопытством разглядывала походное жилище. Узкая койка накрыта клетчатым пледом. На стене - гитара, в углу какие-то коробки, должно быть с реквизитом. На приставном столике - недопитая бутылка кефира, сушки в бумажном пакете, и ветка сирени в граненом стакане. Надо же! Человек, который обитал здесь, любил цветы и музыку.

    - А он кто? - спросила я Мишу, ткнув в сторону гитары.

    - Клоун! Олежка!

    - А-а-а, понятно, - разочарованно протянула я, вспомнив толстую неуклюжую фигуру на арене в рыжем лохматом парике, с красным носом и рыжими веснушками, величиной с копеечную монету. Он таскал по арене резиновое бревно, падал на спину, болтал ногами и смеялся утробным смехом. А потом плакал, и слезы фонтанными струйками изливались на зрителей. Зрителям жутко нравилось. 

     Миша уже открыл бутылку и разливал вино в невесть откуда взявшиеся бокалы. В распахнутую дверь я сначала увидела глаза. Странно светлые на смуглом лице, словно выгоревшие на солнце. Вошедший даже не вошел, а как-то очень легко взлетел в вагончик по ступенькам. Я восхитилась его поразительной легкостью и гибкостью. И мне захотелось немедленно вот так же легко взлететь на стол, сбросить на пол узенкькой босой ступней дурацкие сушки и, поигрывая бедрами, кружиться в алой шелковой юбке с оборками. И звенеть бубном, и покусывать веточку сирени горячими от желания алыми губами, и чтобы он не отрывал своего насмешливого взгляда от моих хмельных глаз. И самой смело смотреть в его глаза. Серые, колючие. И угадывать за внешней колючестью что-то такое, флибустьерское, отчаянное, от чего сладко замирает и колотится сердце. 

    Мне не почудилось, я ощутила всем своим похолодевшим от волнения телом , что вместе с этим сероглазым флибустьером в душный вагончик ворвался свежий морской ветер и наполнил тревогой и страстью мои паруса. Они радостно вскипели, обещая морской простор, бескрайнее небо и крики чаек, и соленые брызги в лицо. И это было так хорошо, так радостно, и тревожно, что я засмеялась. Я еще не поняла, что пропала, совсем пропала, как парусник, захваченный пиратами. Я еще думала, что свободна в своем полете по волнам. 

    - Ну вот, Олежка, барышню поразил! - хмыкнул барабанщик Миша, покосившись на меня. - Веточка! Вы его бойтесь! Он у нас пират, похищает доверчивых девочек и ест их на ужин.

    Олежка?! Это и есть Олежка? Этот красавец- флибустьер и есть тот самый рыжий неуклюжий клоун с бревном?!  

    - Что пьем и по какому поводу? - спросил флибустьер, ничуть не удивившись гостям. Он взял бутылку, прочитал этикетку, одобрительно кивнул.

    - Неплохое вино! Я его в свое время попил в Ялте немерено! Михасик, ты растешь в моих глазах! Ребята, его надо пить маленькими глоточками, смаковать! Как смакуют красивую женщину. И тогда почувствуешь легкий привкус шоколада. Еле ощутимую шоколадную горчинку. Как аромат.

    Он щелкнул пальцами от избытка чувств!

    - Спрашивается вопрос, мальчики, может, мы начнем наконец пить это чертово вино? Или будем разговоры разговаривать? - вмешалась Ида, закуривая.

    Миша согласно кивнул.

    - Раздайте патроны, поручик Голицын!

    Олег протянул мне и Иде бокалы.

    Миша торжественно объявил:

    - Выпьем за Веточку! Она сегодня отбубнила как мастер! Посвящаем ее в заслуженные цирковые бубанисты!

    Мы чокнулись. Я не сводила глаз с флибустьера. Зачарованно смотрела, как он подносит бокал к губам, как делает глоток вина, как дернулся кадык на крепком смуглом горле. Меня бросило в жар. Я глаз не могла отвести от этого подвижного горла.

    Никогда! Никогда меня не привлекал кадык Владика, никогда мне не хотелось прикоснуться к нему губами или лизнуть. Еще чего! Что же такое со мной творится? Прямо наваждение какое-то! "Перестань на него таращиться!- приказывала я себе.- В конце концов, это неприлично!" 

     Я зажмурилась и быстро глотнула вина, даже не почувствовав его вкуса. 

    - Не так! - услышала я голос флибустьера. Он подошел совсем близко. Взял мой бокал. Повернул его той стороной, которой только что коснулись мои губы. И медленно. Очень медленно поднес бокал к своим губам. Его насмешливые глаза были совсем рядом. Я только на секундочку взглянула в них. Только на секундочку. Не надо было этого делать. Я погибла! Но ни Миша, ни Ида не заметили эту мою мгновенную ошеломительную гибель. Или мне показалось, что не заметили? Я завороженно смотрела, как флибустьер сделал глоток из моего бокала, улыбнулся и сказал:

    - Теперь я знаю все ваши мысли... сказать, о чем вы думаете?

    Я отчаянно замотала головой, я испугалась, что флибустьер произнесет вслух то, о чем я мечтала с тех пор, как он появился в вагончике.

    Он вернул бокал, и я так же медленно прикоснулась пылающими губами к влажному стеклу, где только что побывали его губы... Мне казалось, я прикасалась к его губам. В голове вдруг зашумело. Необычайное веселье охватило меня. Мы только что поцеловались! Поцеловались! И никто ничего не понял! 

    Наверное, я прсто опьянела тогда, вылакав бокал вина на пустой желудок. Помню, как на меня накатило океанской волной чувство вселенской любви к миру.Оно фонтанировало во мне, било ключом . Меня просто распирало от этой любви. Я любила всех гибких индусов с оленьими влажными глазами, невозмутимо-спокойных эстонцев , горячих чернооких испанцев, вертких улыбчивых китайцев, эбонитовых негров и эскимосов в теплых оленьих шкурах, японцев с миндальными глазами и пылких французов, и даже гордых бородатых айнов, которых по пальцам можно пересчитать, я обожала в эту минуту. Словом всех, кто только есть на белом свете. Я задыхалась от своей необъятной любви, она плескалась через край и грозила всемирным потопом. Я тормошила Иду, тискала в объятиях, целовала. Мне надо было поделиться своей любовью. Но почему меня душили слезы? Я ничего не могла с собой поделать. Душа пела, а сердце сжималось от боли, и я не знала, что мне делать с этой болью, и с этой песней, кипевшей и бурлившей в душе.Ъ

    Ида с Мишей как-то странно смотрели на меня. А флибустьер совсем не обращал внимания. Он склонился над гитарой, и тихо перебирал струны. И так же тихо запел.

У беды глаза зеленые
Не простят, не пощадят,
С головой иду склоненною,
Виноватый прячу взгляд.
В поле ласковое выйду я
И заплачу над собой.
Кто же боль такую выдумал?
И за что мне эта боль?

    Почему я решила, что он поет для меня? Потому что его губы касались моих губ на моем бокале? Или потому, что только у меня в этой компании оказались зеленые глаза?

    Дальше в памяти провал. Каких-то связанных воспоминаний у меня не осталось. Помню, что сидела на коробках в углу вагончика и страдала. Помню солнечный луч в запыленном окошке. Помню ветку сирени, на которой я отыскала пять счастливых соцветий! Пять! И потихоньку сжевала их. Боже мой, этого сиреневого счастья должно было хватить лет на сто, а не хватило даже на один вечер.

    Мы пили вино, Ида с совершенно серьезным выражением лица рассказывала одесские анекдоты. Барабанщик Миша хохотал, хлопал себя по толстым ляжкам. Олег с Идой сидели на кровати. И я не просто видела. Я чувствовала, как ее горячее пышное бедро прижимается к его крепкой ноге, обтянутой джинсами. Я мучительно сглатывала соленый комок слез. А он никак не глотался. И я улыбалась и снова глотала, запивая слезы терпким вином с привкусом шоколада. Улыбалась, всем видом показывая, как мне плевать на ее бедро, на его насмешливую улыбку и сильные длинные пальцы, небрежно перебирающие струны. 

    Странный это был вечер. Случай свел нас в вагончике. Таких разных, совершенно чужих. ПО крайней мере, так мне казалось тогда. Просто случай. И внешне - все весело и непринужденно: вино, анекдоты, смех. Но я ощущала приближение взрыва, как ощущаешь приближение грозы. Теперь я думаю: неужели это моя пылающая ревность, сжигавшая меня весь вечер, неужели это она витала в душном сумраке вагончика, нагнетая неясную тревогу и тоску? 

    Мы вдруг разом замолчали. Стих смех. Миша задумчиво постукивал по коленке, Ида опять закурила. Олег, отвернувшись, смотрел в окно. В открытую дверь вагончика, в его душные наэлектризованные сумерки, вдруг влетела бабочка с изумрудно-зелеными разводами на оранжевых крылышках. И заметалась в поисках выхода. Мы завороженно уставились на нее. С каким-то болезненным интересом следили за ее ломаным бестолковым полетом. А она неожиданно упала на ветку сирени и замерла. Оцепенела. 

    - Веточка, тебе пора домой, - вдруг сказала Ида. Она не смотрела на меня, стряхивая пепел в свернутый из бумаги кулечек. 

    - А ты? Ты идешь? - мною овладело строптивое отчаяние.

    - Нет, мы еще порепетируем.

    - Я подожду.

    - Не надо меня ждать! - в голосе Иды зазвучало плохо скрываемое раздражение.

    Барабанщик Миша поднимается и, не прощаясь, выходит из вагончика. Ида выжидательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю: я лишняя! Лишняя! Я должна уйти, а они останутся. Вдвоем. На этой узенькой койке. Они любовники! Это мысль вдруг забилась в моем воспаленном мозгу безумной зеленой бабочкой. А как же песня? У беды глаза зеленые... И поцелуй в бокале? "Нет, я не уйду! Я не уйду! Я не оставлю их вдвоем! Ну же! - мысленно молила я флибустьера. - Прогони ее! Прогони! Пожалуйста! Умоляю тебя!" В этот миг я возненавидела Иду. И сама испугалась этой острой, яростной ненависти.

    Дальше опять провал. Я не помню, как вышла из вагончика. Помню, как меня стошнило, и я блевала в кустах, склонившись до земли. Помню, как потом, спотыкаясь о троссы, державшие Шапито, бродила бесцельно. Должно быть, ходила по кругу, как цирковая лошадь. И все-таки упала, ободрав колено до крови. Помню, как привалившись к теплому брезентовому боку балагана, плакала беззвучно и никак не могла выплакать свое горе. 

    Эти двое там, в вагончике, они и были моим безутешным горем. В сумочке искала носовой платок, а нашла плоскую железную коробку с гримом. Как она попала ко мне в сумку, я не помнила совершенно. Открыв ее, я с горьким наслаждением вдохнула сладковатый аромат гримовальных красок. Пристроив на коленях зеркальце, я цепляла пальцем белую краску и размазывала ее по щекам, на лбу. В зеркале постепенно проявлялось грустное лицо белого клоуна. Не хватало только колпачка и зрителей. Черной краской я старательно нарисовала три черных слезы, три черных капли на щеке. Так я сидела под брезентовой стеной Шапито, и настоящие слезы текли по нарисованным. 

    Первые капли дождя гулко застучали по брезенту. Надо было идти домой, но я не хотела уходить. Ноги сами понесли меня к проклятому вагончику. Свет в окошке не горел, и сердце мое съежилось от горя. Дождь усиливался. Я подошла совсем близко и даже дышать перестала. Все мое существо стремилось туда, где за хлипкой вагонной стенкой продолжалась какая-то своя, неведомая мне жизнь. Открытое оконце чернело тайной. Там в этой черноте что-то происходило. Сначала я услышала шепот. Горячий невнятный мужской шепот. Слов я не разобрала. Смысл этих горячих слов утонул в шорохе усиливающегося дождя. Но, боже мой, сколько страсти звучало в этом прерывистом задыхающемся шепоте мужчины. И тут же монотонную шуршащую мелодию дождя и горячечное бормотание мужчины прервал женский стон. Протяжный, горловой, вдруг оборвавшийся на самой высокой ноте. И тишина обрушилась на меня. И оглушила. И в этой тишине я услышала сумасшедший стук своего сердца. 

    Дождь лил все сильнее, я совсем промокла, меня трясло то ли от холода, то ли от невыносимой душевной боли. А там, в вагончике, заскрипела кровать под тяжестью двух тел и прерывающийся голос мужчины повторил несколько раз:"Возьми...возьми" И сразу за этими словами мужчина застонал, часто и хрипло дыша. Я представила, что происходит сейчас там, и слепая неистовая ревность охватила меня. Нашарив под ногами обломок кирпича, я с размаху запустила им в черное окно. Мой снаряд что-то поразил: испуганный крик и грохот чего-то упавшего раздались одновременно. 

    Вспыхнул свет. В окошке замаячила лохматая голова Иды и голый торс Олега. Он нелепо подпрыгивал, натягивая джинсы. Это было очень смешно. Никакой он не флибустьер, а самый обыкновенный голый мужик. И я захохотала, склоняясь до земли, хлопая ладонями по мокрым застывшим коленкам. И кажется я еще кричала: "Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!"

    Помню, как Олег обнял меня, подхватил на руки и понес . Помню его горячие губы на своем виске и прерывистый голос, щекотавший мне ухо:

    - Маленькая дурочка! Что же ты наделала? Ты зачем себя раскрасила? Ты что придумала, а? Клоунесса! Девочка моя глупая! Чудо ты мое зеленоглазое! Веточка моя!

    Через неделю я уехала в стройотряд. А когда в сентябре вернулась в город, на месте Шапито в парке выстроились цветные вагончики обслуги "Луна-парка", то ли поляков, то ли чехов. Но самое большое потрясение ожидало меня дома. Ида уехала вместе с цирком, бросив мужа-футболиста и благоустроенную квартиру. Уехала за Олегом. Больше я никогда их не видела. Не знаю, как сложилась у них жизнь. Обрели ли они счастье. Остались ли вместе. 

    Но до сих пор самым ярким любовным воспоминанием в моей жизни остались горячие руки Олега, горячие губы у виска и его радостный, удивленный шепот под дождем: "Девочка моя! Веточка моя!"


    Свидание

    Часы на ратуше пробили пять раз. Пять звонких медных ударов в сиреневом январском утре. И рассветный сумрак раскололся на тысячи мелких осколков. Острых, как льдинки. Пять ударов - пять тысяч сиреневых льдинок. Очаг потух еще ночью. Надо вылезать из-под одеяла матушки Джинет в ледяную стынь выстуженной комнаты. Матушка Джинет из монастыря Бенедиктинок славилась умением выстегивать теплые легкие одеяла из гусиного пуха. Под таким одеялом никакие холода не страшны. Габриэлла потянулась и с сожалением покинула пригретую за ночь постель. Прошлепала босиком к очагу, где с вечера сушились шерстяные чулки, быстро натянула на ноги. Сразу потеплело. Сунула ноги в деревянные шлепанцы, огладила бедра, расправляя полотняную рубашку и привычно пожалела, что Гийон не видит ее сейчас, такую соблазнительную в этой белой рубашке.

    Друг мой читатель, я думаю, тебе стоит поближе приглядеться к Габриэлле. Право, она того заслуживает. Конечно, будь она знатной дамой, мне бы не пришлось тебя долго уговаривать. Но Габриэла простая кружевница. И мать ее Жанелла, и бабушка Шанталь, и прабабка Синклар - все были кружевницами. И заметь, очень хорошими. И скажу по секрету, иная кружевница утрет нос герцогине, особенно если у нее такая высокая грудь, как у Габриэллы, такая тонкая талия, такой задорный носик. Неужели ты думаешь, читатель, что титул способен украсить женщину? Если бы мою бедняжку Габриэллу нарядить в платье с золотым узором, украсить грудь кружевами, которых она наплела уже несколько десятков лье, ни одна герцогиня не устояла бы рядом с ней. Померла б от зависти! Но увы, последний указ короля запрещал горожанкам носить платья из шелка, тафты, атласа, дамаста, а также цендаля, тобина, зеттина, шарлаха, арраса. Вот какая несправедливость! Но Габриэлла в лавках, где торговали тканями, даже не заглядывалась на эти дорогие диковинки. Она и в суконном платьице была чудо как хороша! Вот сейчас она как раз натянула свое коричневое выходное платье и расчесывает волосы деревянным гребнем. Гляди, гляди, читатель! Волосы золотистые, как липовый мед. Уж ей-то не придется сидеть часами на балконе в дурацкой шляпе, чтобы осветлить свои кудри. А глаза! Сияющие, карие! Пухлые розовые губки. Поэза, а не женщина! Как раз на днях вышел трактат о красоте. Мне довелось заглянуть туда одним глазком. И что ты думаешь, читатель? Впечатление такое, что ученый муж, сочиняя сей трактат, так-таки подглядывал в окошко Габриэллы.

    Габриэлла закрутила волосы в тяжелый узел, надела белоснежный чепец. Легкая улыбка тронула ее губы. Сегодня счастливый день.И ничто в целом свете не испортит ей этот день. Ничто и никто! Она вышла в соседнюю комнатку, служившую кухней и мастерской. У окна на простом деревянном столе лежали коклюшки, челноки. В полотняных мешочках аккуратно разложены мотки ниток. С десяток деревянных крючков разных размеров лежали в ивовой корзиночке, дожидаясь хозяйки. Но сегодня быть им без работы! Сегодня великий день. Помоги мне, Святой Габриэль!

    Девушка накрылась шерстяным платком, взяла корзину и вышла из дома. Прямо перед ней расстилалась довольно просторная площадь, вымощенная камнем. В этот ранний час по ней сновали люди. Повозка, до верху набитая хворостом, медленно пересекла площадь и скрылась в улочке, ведущей к рынку. Торговцы лепешками с луком и копченостями торопились, обгоняя друг друга, за ними струился сытный запах печеного теста с пригоревшим лучком. Водоносы, молочницы, торговки вином и маслом спешили на рыночную площадь. В морозном воздухе далеко разносилось постукивание деревянных башмаков. Габриэлла с удовольствием присоединилась к спешащим горожанам.

    Сегодня она ждет в гости Гийона, юного повесу из свиты герцога де Шона. Конечно, читатель, у тебя сразу возник вопрос, где это простая кружевница могла познакомиться с дворянином из герцогской свиты? Эх, читатель, читатель! Неужели ты не был молодым? Во все времена всех эпох молодые люди умудрялись знакомиться на улице. Особенно, если они были хороши собой. Случайный взгляд, движение плечиком вот так - вверх и обратно, легкая улыбка, предназначенная тому, кому надо - и все. Амуру подан знак, и он пускает стрелу без промаха, в самое сердце. Во все времена молодые люди были изрядно собразительны и находчивы в любовных делах. 

    Граф Гийон де Беллегард увидел Габриэллу на рынке. Семнадцатилетний красавец сразу заметил Габриэллу в гомонящей рыночной толпе, словно драгоценный камень в угольной куче. И она загляделась на каштановые волосы до плеч, синий колет, из-под которого так соблазнительно выглядывала белоснежная рубашка, красиво облегавшая смуглую крепкую шею молодого человека. Габриэелла ревниво отметила для себя, что у красавца-графа хорошая прачка. Так бела была его рубашка, так пенились белоснежные кружева. Черный плащ и богато расшитая стразами перевязь довершали костюм юного графа. Он был чертовски хорош Гийон де Беллегард! 

    Словом, их взгляды встретились. Наверное, над рыночной площадью в этот миг прогремел гром, небо перечеркнула яркая вспышка молнии, и невиданной красоты цветы распустили свои разноцветные бутоны во всех горшках, горшочках, розетках, корзиночах и корзинах, которые находились в мансардах, и дворцах славного города Санлиса. Такой силы чувство вспыхнуло в груди юного графа. А может, ничего такого и не произошло, а с серого январского неба продолжала сыпаться серая морось, но Гийон уже ничего не замечал. Словно привязанный тонкой, но прочной нитью из рабочей корзинки Габриэллы, он следовал за ней по рынку от мясника - к торговцу птицей, от зеленщика - к булочнику. Придерживаясь на почтительном расстоянии, он проводил девушку до дома, восхищаясь стройностью ее стана, живостью летящей походки. И что тут поделаешь, читатель? Гийон влюбился. С молодыми людьми это случается довольно часто. По нескольку раз за день. 

    Несколько дней юный граф прогуливался мимо окон прекрасной кружевницы и наконец удостоился приветливого взгляда. По-моему, они даже перемолвились несколькими словами. Но я не могу за это ручаться. А поскольку моя история правдива от первого до последнего слова, я лучше промолчу. Но судите сами, сегодня Габриэлла с утра побежала на рынок. А как сияли ее глаза! Если бы рядом были свечи - клянусь! - они вспыхнули бы все до единой. Так сияли ее глаза. Смотрите, смотрите - она покупает курицу! Не может быть! Она купила еще и гусиной печенки. Безрассудная мотовка! Не иначе ждет в гости возлюбленного. 

    Сделав покупки, Габриэлла, не оглядываясь по сторонам, поспешила домой. Надо сказать тебе, читатель, что Габриэлла - глубоко порядочная женщина. И разве она виновата в том, что ее муж скончался от лихорадки два года назад, в одночасье сотворив из молодой жены молодую вдову? Знаешь ли ты, читатель, каково это в двадцать три года ложиться в холодную одинокую постель? Каково это остаться одной без мужской ласки и любви? Хотя скажу тебе по секрету, от Антуана в постели радости было немного. Никогда слова ласкового не скажет, не приласкает, все сопком, да молчком. Вы не поверите, но муженек за пять лет замужества ни разу не сдернул с нее рубашку, чтобы полюбоваться ее великолепным юным телом. Ни разу! Молча нащупает рукой холмик Венеры, молча сделает свое дело, натянет ночной колпак, отвернется и через минуту храпит. Одна радость, что муж. А чего удивляться? В пятьдесят восемь лет миска вареной говядины под винным соусом возбуждает гораздо больше, чем стройная женская ножка.  

    Так что давайте порадуемся за Габриэллу. Пусть и ей чуть-чуть улыбнется счастье. Конечно, вы можете возразить, что граф де Беллегард никогда не женится на кружевнице. Да! Не женится. Не женится, черт побери! А возьмет в жены родовитую девицу, жеманную и холодную, как лягушка. И даже лягушка в постели была бы горячей, чем эта расфуфыренная кукла. Бедный Гийон! Через полгода он сбежит на войну. Счастье, что в родном отечестве на такой вот случай всегда шла какая-нибудь война. Граф де Беллегард совершит множество безрассудных поступков и погибнет геройски. Но не спешите оплакивать горькую участь графа. Это случится не скоро, а пока он жив и влюблен! И такой жизнью стОит дорожить. А если нет любви, разве это жизнь?! И какого черта ею дорожить? Прости меня, Господи!

    Но вернемся к Габриэлле. Она уже должна быть дома. Однако дома ее нет. Очаг холоден и пуст. Что же задержало юную вдовушку? Ах вот оно что! Теперь понятно. Надо вам сказать, что ни одна горожанка славного города Санлиса, даже очень влюбленная, не упустит возможности развлечься. А сегодня на рыночной площади занимательное зрелище для зевак. Ну, конечно! В первом ряду Габриэлла со своей корзинкой.  

    В центре площади у позорного столба столпотворение. Глашатай вслух зачитывает решение магистрата. Торговец птицей Эжен Крема пытался продать пять протухших голубей достопочтенному Гастону Леруа. Гастон пожаловался в магистрат. Голубей обследовали и пришли к выводу, что для еды они не годятся, дух, который исходит от тушек, смраден и вызывает рвоту. Магистрат, куда входят девять уважаемых горожан Санлиса, заседал недолго. И решение принял суровое, но справедливое. Дабы впредь Эжен Крема не позорил цех торговцев птицей, привязать его к позорному столбу и повелеть ему самому съесть оных птиц. Габриэлла подошла, когда страсти накалились. Взъерошенный и красный Эжен есть свой подпорченный товар никак не желал. Он вертел головой, плевался и выкрикивал ругательства. А стражники пытались скормить ему очередную гнилую тушку. Горожане хохотали, дразнили Эжена, отпускали шуточки. Больше всех веселился толстяк Гастон Леруа. Он даже вызвался подержать голову незадачливого торговца, чтобы стражникам удобней было засовывать кусочки птицы в рот наказанному.  

    Да-а-а, родители явно погорячились, когда назвали своего первенца Эженом, что означает "благородный". Добропорядочные горожане, они небось не предполагали, что их сынок вырастет прохиндеем. И вот - о позорище! - на глазах у всего города их сын давится гнилыми голубями, слезы текут по грязным щекам, он всхлипывает и кашляет, блевотина струей выплескивается из его желудка. Стражники брезгливо отскакивают. Над толпой проносится возмущенный шум. Кто-то из горожан уже ищет под ногами камни. Но Габриэлла вдруг вышла из толпы, подошла, озираясь, к стражникам.

    - О мой добрый господин! - она хватает за руку старшего из них , справедливо полагая, что он главный.

    - О мой добрый господин, позвольте мне дать этому бедному человеку немного сахара и перца, чтобы он не так страдал.

    Толпа затихает и тут же взрывается новыми криками.

    - Да они заодно! Гнать ее отсюда! Нет, пусть трескает тухлятину вместе с ним!

    Стражники задумчиво выжидают.

    - Добрые люди! - голос Габриэллы, звонкий, ясный. - Добрые люди! Я не знаю этого человека. Но у меня сегодня счастливый день! И я так хочу, чтобы все сегодня были немножко счастливы. Хоть чуть-чуть! Всего лишь щепотку сахара и перца для этого бедняги. Прошу вас! Сжальтесь! 

    Габриэлла касается нежной ручкой рукава колета старшего стражника. Он важно кивает головой! Можно! Габриэлла насыпает в ладонь преступника сахара и перца. Бедняга бормочет слова благодарности. Сдобренное сахаром и перцем мясо естся веселей. Толпа начинает разочарованно расходиться. Остаются лишь несколько самых любопытных. 

    Но Габриэлле некогда дожидаться окончания экзекуции. Она спешит домой. Надо разжечь очаг. Вязанка хвороста уже приготовлена. Она колдует у плиты. В горшочке варится курица, наполняя дом сытным ароматом. В другом горшочке Габриэлла колдует над соусом. Она взбивает яичные желтки, заправляет их специями, не жалея перца. Щедро добавляет сахара, и смешивает с кислым вином. До чего ж вкусно получилось!

    Она стелит на постель чистое белье, взбивает подушки в радостном предвкушении любовного свидания. По ее миловидному личику блуждает счастливая улыбка. Он придет, мой Гийон! Мой Король! Мое ясное Солнце! Я усажу его за стол. В глиняные кружки я налью молодого вина, что пенится и бурлит, как вода на мельнице у дядюшки Жуана. От вина в крови вскипает огонь, и разливается нега. Он будет рвать сильными руками курицу, макать ее в соус, а я буду смотреть на его руки и представлять, как он сжимает и гладит мою грудь. Я буду перебирать его шелковые кудри. Разве у кого-нибудь во Франции есть такие великолепные кудри! Они, как вода в лесном ручье, струятся и ласкают руку. Я буду целовать его в ямочку на шее, где тоненькая синяя жилочка вздрагивает в такт его горячему сердцу. Каждый поцелуй, как роковая печать на его сердце, чтобы никогда ничьи губы больше не коснулись этой восхитительной ямочки. Я буду целовать его чувственные губы, его сладкие губы, выпивая аромат его дыхания. О, мой любимый, мой Король! Зачем ты похитил мое сердце? Верни его бедной кружевнице! Что же мне делать без сердца, как жить? Нет, Любовь моя, не возвращай мое сердце, иначе я умру от горя. Умру! Умру!

    Габриэлла закружилась по комнате, радостно смеясь. Нет, я не умру. Я никогда не умру! Мой Гийон, мое Солнце любит меня! Оглядев комнату - все ли в порядке - Габриэлла накинула платок и спустилась вниз. Она встала в дверях, ожидая возлюбленного. В этот дневной час площадь уже пуста. Горожане вернулись с рынка, и занялись домашними делами. Срамные девки еще не просыпались после ночных приключений, только бездомная собака пробежала мимо, повиливая хвостиком. А Гийона все нет. Габриэелла смотрит в узенькую улочку на другом конце площади. Оттуда должен появиться Гийон. Он придет. Он обязательно придет. Он просто задерживается. Она стоит на пороге, не чувствуя холода. Она само ожидание. Низкие пуховые облака вновь затянули небо, и крупные снежинки посыпались на мостовую, словно там, в небе над Санлисом, прохудилась перина, которые так славно умеет набивать матушка Джинет из монастыря Бенедектинок.

    Габриэлла протянула руку, мохнатая лучистая снежинка легла на ее ладонь и растаяла. Девушка слизнула снежную капельку и радостно улыбнулась. Вот сейчас из-за угла появится Гийон. Она уже слышит его шаги. Но почему так много шагов доносится из-за угла? И голоса. Злые громкие голоса. Нет, это не Гийон. Но кто же? Из-за угла на площадь выбегают с десяток мужчин, вооруженных пиками и мечами. Они оглядывают пустую площадь, замечают Габриэллу и устремляются к ней. Закрой дверь, заложи засовом и беги наверх. Прячься! Это, должно быть, лесные разбойники, промышляющие в лесах под Санлисом. Прячься, Габриэлла, прячься! Что же ты медлишь? 

    А Гийон! Они же убьют его! Их слишком много. Сейчас он появится, и они убьют его, моего мальчика, моего возлюбленного. Габриэлла, словно оцепенев, смотрит на приближающихся мужчин. На них рваные куртки, плащи с капюшонами, лица бородаты и страшны, длинные сальные волосы в колтунах. "Надо бежать!- говорит себе Габриэлла. - и не трогается с места. Она понимает, что никуда не убежит, потому что должна спасти Гийона. Он вот-вот появится. Он в опасности! Предупредить его! Она должна предупредить его. И значит, сейчас здесь ей придется умереть. Умереть? Какая жалость! Она так никогда и не узнает, как умеет любить юный Гийон, не почувствует тяжести его тела на себе. Не узнает, насколько ласковы его руки и губы. О, Гийон! Прощай, мой возлюбленный! Прощай! Габриэлла делает шаг вперед, она видит распяленный криком рот бегущего впереди, видит короткий взмах его руки и еще слышит, как, разрывая плоть и ломая кости, пика пронзает ее тело. И в смертельной истоме, задыхаясь от невыносимой боли, она кричит страстным гортанным криком не сбывшейся любви: "Гийон! Беги, Гийон!" И уже шепотом:" Спасайся!" Алая, как молодое вино, кровь хлынула из огромной рваной раны.

    Ее бездыханное тело падает на грязную мостовую. Разбойники, толкаясь, перешагивают через Габриэллу и исчезают в доме. На побелевшее, утратившее краски жизни лицо молодой женщины тихо ложатся пушистые снежинки. И не тают. А снег все продолжает падать и падать, словно там, высоко-высоко в небе над Санлисом прохудилась перина матушки Джинет.

    Габриэлла умерла. И так и не узнала, что свидание с будущей невестой Денизой де Вержи задержало графа Гийона де Беллегарда. И спасло ему жизнь.

    Я просыпаюсь среди ночи от отчаянного крика. Я опять зову Гийона. У меня нет знакомых с таким именем. Я никогда не была во Франции. И по-французски знаю всего лишь несколько фраз: пардон, мерси боку, оревуар. Словом, обычный набор россиянина советской формации. Но иногда, не часто, мне снится этот сон. Очень четкий, очень яркий. Я помню его, как кадр черно-белого кино. В длинном платье, белом чепчике я стою на пороге своего дома в каком-то старинном незнакомом мне городе. Мне навстречу бегут воруженные люди, и я понимаю, что сейчас меня убьют. Такую молодую, такую счастливую. Я знаю, что я счастлива. Очень счастлива! И я кричу, кричу отчаянно и громко. Я не зову на помощь, я прощаюсь: "Гийон! Живи, Гийон! Будь счастлив, любимый!" И просыпаюсь. Я не знаю, как ее зовут, эту молодую женщину. Но я думаю, что ее влюбленная душа приходит в мои сны, и я снова и снова через века и расстояния кричу, зову своего возлюбленного. И не могу докричаться.