ЗИМНЯЯ СКАЗКА

    Тикают ходики. На них – половина второго. Ночь. Андрей Гаврилыч уже встал, поблескивает очками, одевается. Керосиновая лампа освещает угол печки, деревянный стол, табуретку. Все кажется желтым. На столе шумит самовар. Хозяйка приготовила его еще с вечера, а теперь встала, кряхтя, раньше всех и разожгла угли. Проснулась кошка и, мяукнув, стукнула об пол всеми четырьмя лапами – спрыгнула с печки. Надо кинуть ей кусочек колбасы.
    Андрей Гаврилыч снова опередил меня: выпил чай и уже собирает свой чемоданчик. С нами пойдет хозяин, старик с большой рыжей бородой.
    Пальто очень тяжелое – сразу становится жарко. Загремела задвижка. Хозяйка провожает нас с лампой.     Пискнула дверь, пахнуло морозным воздухом.
    - Эка, вызвездило как! – глухо доносится голос старика-хозяина.
    Валенки сухо скрипят по снегу. У нас с Гаврилычем специальные рыболовные чемоданчики на полозьях. Дед ничего не берет с собой – на чем же он будет сидеть около лунки? Мороз щиплет ноздри, сковывает щеки. В избе еще горит огонек. Сейчас хозяйка погасит лампу и ляжет спать.
    А мы вступили в огромный холодный мир. Щедро светит луна. Наши голоса звучат тихо, но разносятся далеко, и тишина от этого кажется еще более полной и немного пугающей. Все голубое, и чудится, что все вокруг околдовано лунным светом, что избы, луна, деревья и даже заиндевевшие провода замерли не просто так: они разыгрывают таинственное представление. Темные дома деревни – даже окон не разглядишь – загадочно насторожились. Ни ветерка, ни звука.
    Первым шагает дед. За ним торопится Гаврилыч. Его чемоданчик катится мягко, иногда сползает в сторону. Я последний. Дорога блестит призрачным светом, повизгивает слежавшийся снег. Декорации двух цветов – черного и голубоватого…
    Мы идем уже очень давно. Луна ушла дальше, скрылась за лесом – у нее там, наверное, другие дела. Но оказывается теперь, что и без луны можно различить спину Гаврилыча, деда с палкой, дорожку. Откуда-то сочится неуверенный свет: робко вырисовываются осинки, мохнатые лапы елей, хрупкие кружева кустарника.     Откуда он, этот свет? Может быть, снег начинает светиться?… Становится еще светлее, бледнеет небо – и все теперь просто и ясно.
    Справа над верхушками елей начинает краснеть, словно зарево. Или кто-то зажег огромный костер?… Опять – как в сказке: сейчас придет волшебник… В прозрачно-зеленой глубине одна за другой тонут звезды. Снег зеленоватый и тени на нем зеленые. Выплыли из-за леса багряные облачка, выстроились, словно придворные, для встречи… Чиркнуло поверху, и загорелись, засверкали заснеженные макушки деревьев. Тотчас ворохнулась какая-то птица на ветке, заверещала радостно. С ветки посыпался снег…
    Лес неожиданно кончился. Перед нами, чуть внизу, большое белое поле, ровное и нестерпимо яркое на солнце. Водохранилище. Тысячи, миллионы снежинок – и каждая сверкает отдельно от других, отражает блеск солнца, переливается в его лучах. Множество радуг. Мы спускаемся и идем по нетронутому снегу. На том берегу за четкой строчкой кустов толпятся деревенские избушки. Крайняя изба стоит у самого берега. Блестит заснеженная крыша, из трубы вьется дымок. Он поднимается вверх сизым султаном – примета, что день будет хорошим. А дальше, за деревней, туманная линия леса. Вот он, волшебник – солнце. Пришел и расколдовал…
    Почти у самого берега дед останавливается.
    - Начне-о-ом, пожа-алуй, - нараспев говорит Гаврилыч.
    - Начне-о-ом! – тянем мы хором.
    Становится весело. Гаврилыч плюет на руки и первым начинает долбить лед. Я долблю шагах в двадцати от него. Скоро в лунку с шумом вливается вода. Я достаю удочку, усаживаюсь на чемоданчике, насаживаю на крючок мормышки рубинового мотыля.
    Я знаю: предстоит день морозный и яркий. Предстоит день полный чудес.

    Чудеса начинаются сразу. Первое чудо – лунка. Ее зеленоватое пятно многозначительно темнеет среди ледяных осколков. Это – окно в неведомый мир. Мне представляется, как там, в тусклой оливковой глубине, среди причудливых зарослей подводных растений, плавают рыбы. Полосатые окуни с красными плавниками, серебряные плотицы, щуки – я видел их во сне. Да-да, я вспоминаю, как именно прошлой ночью в избе видел огромных глазастых рыб, которые с жадностью набрасывались на мою мормышку, дергали во все стороны, мешали друг другу…
    На конце гибкого можжевелового удилища поблескивает серый хоботок пружинки. Из хоботка выбегает леска и скрывается в воде. В глубине – мормышка. Все это – от мормышки до моего плеча – представляет собой чуткий механизм: стоит рыбе коснуться наживки – пружинка качнется, и рука мгновенно сделает подсечку. Однако поклевки почему-то нет.
    Я смотрю вокруг. Все так ярко, что больно смотреть. Слева от меня, сгорбившись, сидит Гаврилыч. Он неподвижен: вероятно, тоже нет клева. Дед стоит сзади, шагах в двадцати, и сосредоточенно «блеснит». Кусочек бороды его освещен солнцем и горит так, что мне кажется: деду жжет подбородок.
    Вдруг рука моя ощущает слабый толчок. Механизм срабатывает, и я чувствую, как натянулась леска…     Подпрыгивает сердце, останавливается и, лишь когда я вытаскиваю маленького окунишку, начинает снова биться. Он невзрачный, полосатый – граммов на двадцать – однако это «почин». Я отцепляю его от мормышки, небрежно бросаю рядом с лункой. Этот бойкий подводный житель, который теперь весь извалялся в жемчужном снегу, - второе чудо.
    Но больше ни поклевки. Я тупо смотрю на пружинку, подергиваю удочкой, чтобы раздразнить воображаемых рыб, но это не дает результатов. И чудеса начинают блекнуть. Лунка – никакое не окно, это просто отверстие во льду, причем вода мутная, а на голом и мертвом дне подо мной, вероятно, много вязкого ила. И вообще-то рыб очень мало в этом водоеме, а те, которые все-таки есть, плавают неизвестно где – попробуй, отыщи их. Солнце – да, но в конце концов от него уже начинают болеть глаза. И зачем столько света? К тому же спать хочется.
    Вспоминаю, что надо поесть, открываю чемоданчик, достаю булку с маслом, сахар, щурясь от солнца, ем.   Света столько, что невозможно смотреть. Голубое, розоватое, белое… Ослепительное. Радость вдруг просто переполняет меня – остановись, мгновенье!… 
    Хозяин-дед убежал куда-то вместе со своей бородой… Андрей Гаврилыч встает, долбит другую лунку, ближе к берегу. Продолбил, сел… 
    Я встаю тоже, прыгаю по снегу, чтобы отогрелись ноги и свысока смотрю на свою «добычу» – ее и разглядеть-то трудно в снегу, - жую всухомятку булку и мечтаю теперь о лете, когда не нужно будет надевать эту тяжелую шубу и прыгать, чтобы согреться. От этой мысли становится еще радостней – впереди лето, впереди аромат листвы, песни птиц, поплавки на воде, теплый ветер! Смотрю на Гаврилыча…
    Познакомились с ним не так давно, в электричке. Впервые с приятелем отправлялись на подледную рыбалку – наслышались, начитались… - но проспали и не успели дома толком собраться. Расположились на гладком желтом сиденье электрички, старательно привязывали мормышки к лескам и не обратили внимания на пожилого щуплого мужичка с пешней и чемоданчиком – он сидел тихо напротив. Мормышки мы привязывали, как оказалось, неправильно – жалом крючка вниз, и рыбацкое сердце нашего соседа напротив не выдержало… 
    Мне двадцать пять, работаю на заводе, токарь. Мои станки – это механический мир, и частенько мне кажется, что и станки, и вообще всякие железные механизмы – отчасти живые… У каждого свой характер, капризы, причуды… Хорошо работает любой механизм лишь тогда, когда ты обращаешься с ним по-человечески, с уваженьем, с любовью… Вообще мой завод – это мой мир, и сейчас, глядя на Гаврилыча, сидящего терпеливо над лункой, я думаю, что у него совсем другой мир – он реставратор, художник. Мы с приятелем были у него в мастерской, она в старой церкви: густой сад, окружающий церковь, ограждает ее от городского суетливого мира. Я был у него и дома: живет он один, его комната – тоже особый мир, с удочками, фотографиями, потрепанными географическими картами, картинами, канарейкой в клетке, рыбками в аквариуме, двумя кошками и собакой…
    Я влюблен в Гаврилыча. По голубой и скрипучей ночной – волшебной! – дорожке он привел меня в этот чудесный сверкающий мир, чтобы отмыть, очистить – как он отмывает, осветляет потемневшие от времени картины… Я влюблен в него, и несмотря на то, что ну абсолютно нет клева, я смотрю на него с благодарностью…
    Но вдруг вижу: что-то странное творится с волшебником-реставратором. Он суетится на своем чемоданчике, взмахивает нелепо руками, и вообще маленькая скрюченная фигурка его выражает азарт, энергию, чуть ли не боевой задор. В чем дело?
    Наконец сердце мое подпрыгивает – я догадываюсь! – немедленно бросаю на снег недоеденную булку, хватаю пешню, удочку, бегу, неуклюже вскидывая ноги, чтобы не упасть, все-таки падаю, теряю и нахожу удочку, опять бегу, задыхаясь… Наконец – «на втором дыхании» – прорублена лунка, голыми красными руками лихорадочно вычерпаны шуршащие, скользкие ледяные осколки (оставил на старой лунке черпак!)… Вот оно!      Я не успеваю даже насадить мотыля – скрюченные пальцы не слушаются – и ловлю на высосанные лохмотья: таскаю одного за другим ленивых, толстых окуней, зеленых, с черными поперечными полосами… Окуни разевают рты, ловят воздух, шуршат, ворочаясь на снегу, а грудные алые плавники их светятся, горят на солнце, словно тайные сокровища подводного царства…
    И теперь мне снова ясно, что подо мной в глубине – золотое песчаное дно, а в прозрачной воде среди изумрудных зарослей плавают большие красивые рыбы. Множество разных рыб… Солнце просвечивает сквозь заснеженный лед, и в золотом свете его – все как в сказке…
     Однако чудеса недолговечны. После одной из поклевок я погорячился, потянул резче, чем следует, натяжение лески вдруг ослабло, и я понял, что это – обрыв. Пока бегал к чемоданчику, оставленному около старой лунки, окоченевшими пальцами привязывал новую мормышку, неловко насаживал мотыля, стая окуней, очевидно, ушла с этого места. Напрасно я, затаив дыхание, ждал, пытался всячески раздразнить рыбу новой мормышкой.     Поклевок не было.
    У Андрея Гаврилыча тоже кончился клев, мы пробили еще несколько лунок, пытаясь нащупать стаю, однако все бесполезно. Солнце поднялось высоко и уже припекало спину. От валенок поднимался пар.

    Я сижу на своем чемоданчике и смотрю в небо. Плывут облака, медленно, легко. Я хотел бы полетать в небе.
Андрей Гаврилыч тоже смотрит на облака. Он пожилой человек, много видевший, и мне очень хотелось бы узнать, о чем он думает, глядя в небо? Что видит там? Хочется ли ему полетать?
    Я приеду сюда летом. Со мной, думаю, будет Она. Найду, конечно же, встречу… Ночью мы разожжем костер. Потом увидим восход солнца. Вместе. Утром уплывем на лодке в туман… Это еще одно чудо. Она будет чудом…
    Хозяин-дед собирается домой. Он ничего не поймал – бегал где-то, пока мы с Гаврилычем орудовали со стаей, - и смеется вместе со своей бородой. Мы остаемся. Мы легко отдаем ему свою рыбу. Мы надеемся, что будет клевать вечером.
    Но вечером не клюет.
    Солнце садится. Небо теперь голубое с золотым отливом. Тихо. Лишь из деревни на берегу доносятся знакомые звуки – голоса людей, лай собак, монотонное тарахтение трактора. Время от времени вдруг раздается сильный глухой треск: бухнет, прокатится до леса на берегу и замрет. Потом опять… Лед оседает.
     Клева нет. Я знаю, что надо бы поискать в другом месте, продолбить новую лунку. Но мне не хочется. Гаврилыч уже далеко. Его маленькая фигурка неутомимо носится по снежной плоской поверхности. Вот он остановился, разбросал снег. Машет пешней… До меня доносятся слабые удары: тук-тук… И вдруг опять бу-у-хх! Дрогнула вода в лунке.
    Как далек сейчас город с его огнями, суетой, шумом. Как далек мой завод… Тишина, покой. Здорово!

    Мы ночуем в избушке на берегу. Хозяйка – голубоглазая женщина средних лет, темноволосая, крепкая. Она вдова, без мужа вырастила двоих; сын работает в вечернюю смену – мотористом на теплостанции, - дочь школьница ушла в соседнюю деревню смотреть кино. Имя хозяйки самое обыкновенное – Мария Ивановна.     Она поит нас парным молоком, ставит на стол чугунок с дымящейся картошкой, соленые огурцы.
    Мы в крошечной избушке, затерянной в огромном заснеженном мире. Сказка продолжается. Завтра нам предстоит еще день. 
    Я засыпаю быстро. Ночью мне ничего не снится.
    И наступает завтра…
.
 
    БЕГСТВО

    В поезде Никонов старался уснуть. Сначала, когда только вошли и сели и заметили, что рядом, на соседних лавочках впереди, тоже едут рыболовы в шубах, два взрослых и один парнишка лет пятнадцати, Никонов остро почувствовал нечто, такое понятное и близкое когда-то, отозвавшееся теперь болезненно. Он устроился поудобнее в уголке у окошка и, виновато улыбнувшись своим спутникам и поерзав для удобства на месте, закрыл глаза. Леонид Николаевич пошутил тут же по поводу этой вдруг проявившейся сонливости Никонова, Никонов отшутился и с добродушным упрямством опять прикрыл глаза. Василий Семенович, третий из них, быстро утих тоже и, глядя в окно, молчал.
    Привычно – чересчур даже привычно, до надоедливости – постукивали колеса, подрагивал едва ощутимо вагон, в такт ему покачивалась слегка и голова Никонова, и с какой-то странной для себя самого настойчивостью он старался уснуть.
    Но ему не спалось.
    Он пытался думать о том, что вот ведь едут они на два дня на Волгу, где он ни разу еще не бывал, что наконец-то дождался большого отдыха, можно не думать ни о работе, ни о семье. А об отдыхе этом мечтал уже года три, никак не меньше: то мешала постоянная загруженность в министерстве, текучка, то во время отпуска вынужден был все свое время проводить с женой, то еще что-нибудь – всегда, всегда что-то, важное, непредвиденное...
    Приблизительно так же, думал он, должны чувствовать себя оба его приятеля – Леонид Николаевич и Василий Семенович, когда-то школьные друзья и постоянные спутники по рыбной ловле и охоте, а теперь взрослые, «остепенившиеся», семейные люди. Он помнил, с каким давно не испытанным воодушевлением принял приглашение словно с неба свалившегося Леньки, который уже лет пять не появлялся, и как остро ощутил в тот момент нечто, почти забытое.
    Но это было, да, было... Однако сейчас, когда его маленькая мечта начала осуществляться, Никонов вдруг с удивлением и непонятной тревогой почувствовал, что вовсе не так уж рад вот этому благополучному их отъезду, хотя фактически все складывалось как нельзя лучше и причин для беспокойства совсем не было. Жена осталась дома – она хотя и не без споров, но отпустила его, обошлось без скандала. Конечно, это Ленькина заслуга. На работе он тоже оставил все в приблизительном благополучии, желудок в последнее бремя не мучил. Однако...
    Он сидел у окна по ходу поезда, а напротив, тоже у окна, расположился Леонид Николаевич, по-школьному Ленька. Сейчас он располнел, будущие толстые складки уже обозначились на его лице, только глаза, кажется, оставались теми, что раньше, широко распахнутые Ленькины глаза, которые вместе с высоким ростом когда–то обеспечивали ему успех у девушек.
    Справа от Никонова сидел Василий Семенович, по-школьному Вася, и в его позе Никонов, не глядя, ощущал готовность посмотреть, повернуться, сделать что-то, встать по малейшему желанию Никонова. Но эта – тоже привычная – готовность хорошего, в сущности, парня Васи (ему сейчас было под сорок) непонятно раздражала его.
    На станцию приехали к утру. Было еще темно, но по морозному ветерку, по бледности звезд чувствовалась близость рассвета. Они были не одни: когда выбрались на дорогу, ведущую к Волге, оказалось, что рыболовов много, кроме них человек тридцать. Все как-то стихийно разбились на кучки, так и шли. Скрипел снег, слышалось дыхание и покашливание на морозе, оживленно переговаривались.
    Никонов, Леонид Николаевич и Василий Семенович сначала шли своей кучкой, но разговора или каких-то других признаков общности не было. Леонид Николаевич вышел вперед, ускорил шаг, и вскоре они нагнали шедших впереди рыбаков. Никонов молчал.
    Когда подошли к Волге, кругом посерело. Угадывался залив, высокое дерево – сосна на той стороне, утоптанная тропинка.
    – Ну что? Дальше? – спросил Леонид Николаевич, оборачиваясь к Никонову.
    – Что? Не знаю. Как хотите, – ответил Никонов. Василий Семенович только глянул коротко и отвел глаза. Леонид Николаевич – Ленька, – наоборот, словно был обрадован этим, он как-то посветлел и пошел вперед уверенно. Однако уверенность его быстро исчезла, и он поминутно стал оглядываться на Никонова: «Может, туда, к тому берегу, а? Или правее?» «Остаточные связи», – подумал Никонов.
    Пришли наконец туда, где собралось побольше рыбаков. После первых минут обживания места, когда на льду возникло уютное ощущение общности мужчин и, смачно сплевывая, закурили курящие и запахло дымком, у Никонова опять блеснуло что-то из прошлого.
    ...Остановился поезд. Серо на платформе – второй час ночи, в конце июня: железнодорожные пути, дома, острый запах сена. Настроение ожидания, обязательной радости впереди...
    Блеснуло – и тут же погасло.
    Начали долбить лунки.
    Только когда сели и размотали удочки, почувствовался мороз. Лунка быстро затягивалась льдом, леска становилась похожа на бусы. Клева не было. После того как онемели от холода руки, а за ними и ноги, чувство неуютности к Никонову вернулось и овладело им с такой силой, что он помотал головой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. Оставил удочку, встал.
     – Пойду пробегусь. Замерз... – бросил он в сторону Василия Семеновича, лунка которого была ближе.
    – Я тоже, – с готовностью поднялся Вася.
    Побежали, чтобы согреться, сначала по довольно глубокому снегу, затем поднялись на берег, здесь была тропинка.
    Никонов очень скоро задохнулся – заломило в груди – и пошел шагом, стараясь отдышаться. Василий     Семенович пошел тоже.
    Стало совсем светло. Из-за бугра показалось солнце. Свежий, чистейший и мощный покров снега заискрился тотчас – лучистые звездочки разбежались. И порозовело небо. Никонов остановился. Смотрел.
    – Вот оно, вот оно! – не удержался он.
    Василий Семенович ответил вежливо, хотя и с восхищением искренним:
    – Да, красиво очень.
    Он похож на собаку, подумал Никонов. Только ведь и собаки есть ненавязчивые. Разозлившись, Никонов побежал опять. Тропинка нырнула в кустарник. Кустарник был по-зимнему пушист, весь разукрашен голубоватым инеем. Сквозь кружево заиндевевших веточек просвечивало розовое солнце, и внизу, на нетронутом голубом бугристом снегу светились розовые блики, Василий Семенович отстал. Никонов вздохнул с облегчением. Остановился У него онемело лицо, глаза защипало.
    ...Да, так это было. Он садился в лодку один и как паз успевал выгрести на середину большого плеса, когда над лесом выглядывал красный горб солнца. Никонов раздевался до плавок и налегал на весла, и одинокая лодка на плесе чертила прямую линию вдаль, и громадное красное солнце, вставая, озаряло победным светом; и пело, казалось, все существо Никонова, и чрезвычайно значительным, символическим казалось это магическое воздействие солнца, и жизнь была впереди бесконечной.
    Это было то время, когда Никонов думал: бросить все и засесть наконец по-настоящему за науку, на хлеб и воду, или...
    Он тряхнул головой и пошел назад, не оглядываясь.
    – Ну, как? – с деланной бодростью спросил у Леонида Николаевича, когда подошел и увидел двух промороженных насквозь рыбешек, что валялись около его лунки.
    – Хреново, – ответил Леонид Николаевич совсем по-школьному.
    Никонов подошел к своей лунке и подергал удочкой, чтобы проверить, не нацепилось ли что. Ничто не нацепилось. Еще только девять часов, с тоской подумал он, взглянув на часы.
    Василий Семенович, потерявший его в лесу, теперь медленно возвращался.
    – Слушай, Вася, – сказал Никонов, когда тот подошел. – Может, за молоком сходим? Все равно не берет ни черта, а? Ты знаешь, где деревня?
    Василий Семенович встрепенулся.
    Они поднялись на берег и пошли в сторону деревни. Впереди была возвышенность, бугор, за ним должна была быть деревня.
    «Может быть, все-таки бросить все? Теперь! Бросить и...» – вдруг подумал Никонов.
     Они перевалили через бугор, по которому струилась поземка, и увидели деревню. До нее было еще километра два, не меньше, однако Никонов с какой-то злой радостью принялся месить снег, его было чуть ли не по колено. Часа два проходим, не меньше, слава богу, подумал он. Василий Семенович, ни слова не говоря, шел за ним след в след.
    Постучали в дверь первой попавшейся избы.
    – Хозяйка, молока не найдется?
    Тут опять сверкнул какой-то лучик и засиял–засверкал было. Хозяйка отворила, и пахнуло на Никонова уютным деревенским теплом, хлебом. Хозяйка была пожилая – много морщин, – но моложавая, бойкая. Пока доставала кринку, стаканы, Василий Семенович и Никонов уселись на скамью у двери и хорошо, радостно переглянулись.
    – А что, хозяйка, как жизнь деревенская? – спросил вдруг Никонов весело.
    – Жизнь–то? Хорошо. Теперь хорошо стало, чего ж... – Хозяйка светло смотрела голубоватыми глазами на Никонова и улыбалась. – А все ж таки, если честно говорить, то. ..
    И она умолкла.
    Злясь на себя за что-то, Никонов молчал тоже. Молоко было чересчур холодным и казалось безвкусным.     Заломило переносицу. Хозяйка, повозившись где-то в другой комнате, вошла и начала вдруг рассказывать, жалуясь. Чертовщина какая-то, подумал Никонов, чувствуя, как звонко запульсировало в мозжечке. И в желудке кольнуло. Чтобы не обидеть, он машинально поддакивал хозяйке. Лучики все до одного погасли, остался только назойливый звон.
    – Пусть меня осудят, я не боюсь, – сказала хозяйка внезапно. – Я правду говорю, разве нет?
Никонов и Василий Семенович переглянулись молча.
    – Слушай, Вась, – сказал Никонов, когда выпили молоко. – Может, поспим здесь?
    –У вас поспать можно, хозяюшка? – спросил он.
    – А чего ж. Пожалуйста. Здесь и постелю. А хотите, в сенях.
    – А Ленька? – встревожился Василий Семенович.
    – Да, ты прав. Сейчас пойдем. Извините, хозяюшка, нам идти надо.
    Вышли. Солнце теперь било в лицо, и потому веселее было идти. Но дул в лицо и ветер.
    Никонов сошел со своих старых следов и зашагал по целине опять.
    – Ты куда? – спросил Василий Семенович.
    – Ничего, я так. Ты иди.
    Сзади он слышал скрипение валенок Василия Семеновича – пошел-таки за ним след в след. «Что за кретинизм!» – взорвался Никонов. И остановился: сердце колотилось слишком.
    – Погоди немного. Передохнем. Ты как, не устал? – спросил Василия Семеновича, и сердце вдруг заныло от жалости к нему.
    – Нет, ничего, – едва переводя дух, ответил тот.
    – Ну, мы потише пойдем. Торопиться–то некуда, верно? У тебя с сердцем вообще как?
    Василий Семенович улыбнулся благодарно.
    – Ничего, может быть, к вечеру клев будет, верно? – сказал Никонов и слегка хлопнул Васю по плечу.
    –Конечно, будет, – согласился Василий Семенович радостно.
    Зашагали.
    Никонов напряг мышцы рук. У него все еще были отличные мышцы, особенно плечевой пояс. Когда-то собирался всерьез заняться спортом – сначала лыжами, потом борьбой. Даже боксом пробовал немного.    Плаванием. . . Куда же время-то утекло?
    Пришли на место, к своим старым лункам. Здесь никого не осталось. Лунки с горками ледяных осколков, следы людей, окурки. Только метрах в двухстах виднелись фигурки. Пошли к ним.
    Отыскали Леньку.
    – Что–то вы долго, ребята, – сказал он и вытащил окуня. В его чемоданчике уже лежало с десяток. Видно было, что он абсолютно счастлив.
    У Василия Семеновича тоже загорелись глаза.
    Вот не везет, подумал Никонов. Теперь от лунок не оттащишь до вечера. И прорубил тоже. Клев немного оживил его. Вытащив шестого окуня, он почувствовал, как к нему возвращается что-то. И даже захотелось – как тогда – повторять про себя стихи Пушкина: «В те дни, когда в садах Лицея...» Тогда это было как заклинание, под которое клевало особенно хорошо. Однако теперь не помогло: клев кончился.
    - Ну, что? – спросил он Леонида Николаевича громко.
    – Что-то перестало, – ответил тот. – Посидим еще,
может, подойдет?
    – Посидим.
    А у Никонова началось опять. Ему захотелось упасть с чемоданчика лицом в снег. Даже если он попытается объяснить им – Леньке, Васе, –они не поймут. Довольны жизнью абсолютно.
    – Как насчет другого места, а?
    Леонид Николаевич смотрел на него.
    – Какого места? – не понял Никонов, но почувствовал, как похолодело в груди.
    –  Ну, может, поищем? Где клюет... – как бы оправдываясь, сказал Ленька.
    – А! Давай поищем, – устало вздохнув, согласился Никонов и поднялся. – Пошли.
    Они втроем прорубили еще с десяток лунок и просидели часа два. Никонов пригрелся на своем стульчике, старался дремать.
    К деревне шли быстро, резво. «Как аргонавты в старину, покинем мы свой дом… Как аргонавты в старину, покинем мы свой дом… Как аргонавты в старину… – в такт шагам повторял Никонов тоже по старой памяти. Из Джека Лондона. И получалось здорово. – Как аргонавты в старину...»
    – Если бы сейчас и водочки... – вырвалось неожиданно.– У Леньки наверняка есть..
     – Можно, – согласился Василий Семенович.. 
    - Что, пойдем к ней же? – спросил Никонов, повеселев.
    – Черти, молоко без меня пили! – с опозданием обиделся Леонид Николаевич.
    Хозяйка обрадовалась им.
    – Ночевать будете?
    Зачем пришли, уже досадовал Никонов, глядя на то, как Ленька деловито достает бутылку из рюкзака.
    Сняли шубы. Было тихо, только тикали ходики. Висел старый продавленный репродуктор, молчал. Сердце заныло. В избе, где он так часто бывал в те годы, висел точно такой же, только без конца говорил – хрипло и еле слышно. Откуда он здесь, старый? И почему молчит?
    Выпили.
    – Ребята, на плотах поехали вместе, а? Летом! По Сибири! – громко заговорил Никонов, жуя. – Как, старики, а? Тряхнем?!
    – Можно, – сказал Ленька, польщенный.
    «За что они уважают меня?» – подумал Никонов, мрачнея опять.
    – А сейчас – домой! Идет? – сказал он зло и усмехнулся криво.
    – Что?! – с дурашливым недоумением Ленька.
    – Почему?.. – мягко и искренне Вася.
    Не ожидали. Разумеется. Для них он, Никонов, странен. Странен, зол, капризен.
    У Василия Семеновича был такой обескураженный вид, что казалось, он вот-вот заплачет. Большой сорокалетний мужчина с пухлым лицом. И пошутить нельзя… А Леонид Николаевич?.. Ленька наклонился и принялся искать что-то в своем мешке. Обиделся. Хотя возражать не собирается тоже.
    – Ты что, серьезно? – спросил наконец Ленька, придя в себя и подняв голову. Глаза его были грустны.
    – А что? Все равно не берет ни черта. Да и ветер... – убежденно заговорил Никонов.
    – Нет, я так... – негромко сказал Ленька. – Нелепо все же. Впрочем, я понимаю тебя, Я тебя понял. Работа, да?
    «Неужели?! – мысленно воскликнул Никонов. – Ты понимаешь меня? Ах, какой же ты молодец. Ты, выбравший себе тишайшую гавань, оградивший ее молами-шлюзами, не замечающий океанских кораблей, которые по ночам светят своими... Что это я вдруг? Высокопарно так…» – остановил сам себя. Глаза наполнились слезами – луком закусывали.
    «Ну откажитесь, скажите, что вы остаетесь! – чуть не закричал Никонов. – Хоть это вы можете?! Скажите, что я ничтожество да с претензиями еще, что не оправдал, что вы зря верили, что. ..»
    – Почему же нелепо? – сказал вслух спокойно. – Клева нет, погода портится, видели, снег пошел? Вась, ты как?
    – Не знаю. Не понимаю я тебя что-то, – искренне недоумевая, ответил Вася. – Какой снег? Но если ты...
    – Нет, я пошутил, ребята. Не обижайтесь. Если вы не хотите..
    И он тяжело вздохнул.
    – Давайте–ка еще по одной. За погоду!
    – Я остаюсь, ты как хочешь, – сказал Ленька, бойко хрустя огурчиком.
    «Ну и черт с тобой», – выругался Никонов про себя.
    Потом пили чай.
    « Мой милый, мой князь, мой жених, ты печален в цветистом лугу», – вертелись в голове стихи Блока. При чем тут?..
    – А я ему говорю: ты что же это, хороший человек, делаешь, а? Не стыдно, говорю, тебе, а? – все жаловалась хозяйка.
    Никонов громко прихлебывал чай из блюдечка.
    Стемнело.
       Никонов поднялся и вышел из избы. Ярко, во всю мощь светила луна. Было так тихо, что слышались какие–то шорохи со стороны Волги. Над избой мерцал Орион, любимое созвездие. Повеяло таким покоем. .. Никонов вздохнул и закрыл глаза. Нет, это невыносимо. Что надо сделать? Сейчас, теперь, немедленно. Министерство, бумаги, утонул в бумагах, а время летит, и молодость скоро...
    Стукнула дверь, кто-то вышел в сени. Никонов повернулся и направился в избу, столкнувшись в дверях с Васей.
    – Ребята, я поехал, вы как хотите, – сказал он, распахнув дверь. Сказав, почему-то почувствовал себя легче.
    – Черт с ним, я тоже. Клева нет, правда, – сказал Василий Семенович, робко топчась на пороге.
    – Вы серьезно? – спросил Леонид Николаевич, подняв глаза от своих мормышек.
    Василий Семенович, ища поддержки, посмотрел на Никонова.
    – Да, – сказал Никонов. – Сегодня буду в Москве. Надо, понимаешь. Дела, ты верно сказал...
    И принялся одеваться.
    Он теперь, как когда–то, шел впереди. За ним – Василий Семенович, третьим – Леонид Николаевич, который в конце концов решил ехать тоже. Хотя и недоуменно хмыкал теперь по дороге.
    «Чепуха какая. Бессмыслица! – думал Никонов, с наслаждением шагая.– Но они-то, они-то. Мужики, называется, господи...»
    Поезд подходил, когда они были метрах в пятидесяти от платформы. Пришлось бежать. Никонов пропустил своих спутников вперед и вскочил последним. «Предательство! – резануло вдруг, – Предательство... За что я с ними так... Самого себя я... Да и других тоже. Я виноват во всем, а...» В один миг представился ему простор Волги, завтрашний погожий день, белое солнечное великолепие. Каким мог бы быть этот день, если бы... Ослепительным, счастливым. Восторженным. Было когда-то, мечтал... «Пересмотреть все к чертовой матери, начать сначала! – Задохнулся от этой мысли, как от удара. – Что я делаю?!» – промелькнуло панически.
    С ужасом понял он, что вот сегодня, только что, дан был ему еще один шанс. Еще один. Может быть, последний. Распахнулось нечто – какая-то ясность необычайная, и увидел, и понял, и если бы теперь...
Инстинктивно Никонов рванулся назад, к выходу из вагона, столкнулся с кем-то в проходе, хотел крикнуть своим друзьям, заставить и их вернуться... Но тут же ощутил мягкий толчок оттого, что поезд тронулся.
    – Поехали, – сказал он Василию Семеновичу, который уже с готовностью на него смотрел. – Поехали, слава богу, – повторил он, уже как будто бы искренне радуясь. – Успели.
    И, глубоко вздохнув, сел на свободное место.


    ПАРНАССИУС САТАНАС 

    1.

    - Ну, блин, достал! Несет и несет …
    - Да помолчи ты! Посмотри, горы какие, небо, речка внизу. Дома наговоришься.
    Николаев сказал это, сдерживаясь. Он понимал, что стоит дать себе волю – не остановишься… Согласился на свою голову, черт побери.
    Вадим замолчал после досадливых слов Николаева, чуть-чуть надулся. Но не надолго.
    - Смотри, арча какая! Дай-ка я ее сфотографирую… Погоди минутку, я быстро.
    Он, Вадим, считал себя хорошим фотографом, хотя на самом деле им не был, подражал бессовестно какому-то известному мастеру, с которым был знаком, и просто-напросто выпендривался со своим зеркальным цифровиком, который купил на дурные, халявные деньги. На арчу, как и вообще на природу, ему было глубоко наплевать. А вот сделать фотку так, чтобы его похвалили – это в кайф.
    - И как я мог согласиться? – с тоской думал Николаев, остановившись, переводя дух (они все время шли в гору), пока Вадим, скинув рюкзак, козликом запрыгал по камням к искореженной ветрами и действительно очень живописной арче. Ей-богу, лучше было выехать из города на электричке, просто походить по лесу, посидеть на поляне. Раньше Николаев много ездил, где только ни побывал, но теперь все это осталось в прошлом. Здоровье-то крепкое, но вот цены на билеты сумасшедшие, пенсия грошовая, а все накопления ухнули в начале 90-х. Жена от него ушла, друзья и знакомые включились в гонку, вот только Вадим почему-то периодически появлялся, а неделю назад предложил эту «Экспедицию за Мечтой», как он выразился в обычном своем выпендрежном стиле. Николаев делился с ним мыслями, показывал уникальную свою коллекцию, Вадим знал, что Константин специалист высочайшей квалификации в своем деле – когда-то считавшийся одним из лучших специалистов по чешуекрылым в стране, а сейчас, как и множество таких же увлеченных людей, остался забытым, невостребованным, никому не нужным. Возможности поддержать приличное существование даже в этом дьявольском карнавале прохиндеев разных мастей, конечно, были, но все они, так или иначе предполагали включение в карнавал. А это перечеркивало весь смысл. Красота не продается, увлеченность делом не продается, наука не имеет права служить интересам каких-либо хозяев. А если продается и служит, то это не красота, не увлеченность, не наука. А просто служение Сатане.
     И вот парадокс! Одна из редчайших бабочек, которую Николаев так и не смог изловить за всю свою многолетнюю практику и которая теперь олицетворяла его Мечту, называлась так: «Дельфиус менандр, форма САТАНАС». Семейство Парусников, а род - Парнассиус, включающий знаменитых Аполло, названных так в честь Бога искусства и света в Древнегреческой мифологии. Дельфиус – это, вероятно, в честь древнего города Дельфы, а вот форма САТАНАС – за сатанинскую, мистическую красоту: черный, с кроваво-красными пятнами на крыльях, что особенно удивительно, потому что почти все аполлоны, как правило, белые или даже прозрачно-белые. Хотя и с красными и черными пятнами, но – белые. А этот черный абсолютно. Встречается только в горах, только на высоте около 2.800 метров. И очень редко. Красота несусветная, мистическая, сатанинская красота! Этакий странный загадочный символ.
    Всего два раза Константин видел Его в естественном ареале, один раз даже чуть не поймал, едва не свалившись в пропасть, причем изрядно вывихнул ногу и едва добрался до места стоянки. Сатанинская бабочка не давала ему покоя, являлась во сне, иногда приходили мысли, что он не сможет считать свою жизнь удачной (как иногда все же считал), если не поймает Дельфиус менандр САТАНАС!
    Поэтому он и принял предложение Вадима.
    Вадим не был ни энтомологом, ни путешественником, но он все еще считал себя другом Кости, к тому же у него появились деньги, и он хотел сделать приятное Николаеву.
    И они отправились на самолете в азиатский южный город, а там на попутках – к заветным горам. Когда-то, не так уж и давно в сущности, это была часть огромной страны, их Родины. Теперь заграница.
    Шли всего-навсего второй день, а уже было невмоготу. Другого, выхода, правда, не было – у Николаева нет денег, а Вадим разбогател на какой-то дури с автомобилями – покупал-продавал, - и сам предложил поехать в горы. За бабочками. Вернее, за одной, редчайшей, - это была давняя голубая мечта Николаева Константина, путешественника, коллекционера-любителя, профессионала энтомолога, недавно вышедшего на пенсию и живущего почти впроголодь, потому что прежняя счастливая яркая жизнь разрушилась, а продавать ни свою коллекцию, ни себя он не собирался. Вадим был моложе аж на 20 лет, но это не мешало их дружбе раньше, пока не начался этот всеобщий Армагеддон, эта дурная фантасмагория, которую почему-то назвали рынком и спасительным капитализмом, но которая на самом деле оглоушила людей и превратила многих друзей во врагов.
    Тем не менее, деньги Вадима делали чудо. И вот уже второй день путешественники поднимались вверх, переночевав в легкой палатке на высоте около двух с половиной тысяч метров над уровнем моря в долине горной речушки и приближались к местам, где Николаев когда-то – в прошлом веке! – бывал не раз и дважды видел сатанинскую бабочку.
    Проблема была в том, что вся эта экспедиция и все окружающее их обоих сейчас, было для Константина в высшей степени свято. Это божественная медитация, это движение к Красоте, это служение Высшему. Священнодействие! А Вадим ничуть не осознавал. Хотя и усиленно старался показать, что осознает. А от этого только хуже.
    В палатке ночью он нес абсолютную чушь, рассказывая о своем прошлом и жизни сейчас. Да и раньше, когда только начали пеший путь, распростившись с последней автомашиной и Николаев уже погрузился в привычное состояние просветленности, растворения в окружающей благодати, Вадим время от времени продолжал изрекать такое, от чего у Николаева начинали дрожать руки и темнело в глазах. Он с трудом удерживался, чтобы не врезать по роже этому бывшему нормальному человеку, а теперь хреновому бизнесмену, который по какой-то странной случайности считал себя его другом. Он больше молчал, сдерживался, с чувством, похожим на ужас, видя, что этот бизнесмен хренов ни черта, ну просто совсем ничего не понимает ни в своей жизни, ни в жизни страны, в которой живет, ни в чем вообще. И только хорохорится, хорохорится, хорохорится повторяя глупости, ставшие «жизненным кредо» для большинства в последнее время. Что с ними со всеми произошло?
    - Слушай, ты человек или кто?! – только раз сорвался Николаев, когда тучи, висевшие над горами, раздвинулись, и брызнувшие лучи солнца осветили картину прямо-таки фантастическую. – Ты что, не видишь того, что вокруг? Ты что, всю жизнь здесь околачивался, что ли? Тебе это все не внове, да? Глянь же вокруг, черт побери, на эту красоту. Постарайся почувствовать! Неужели ты не…
     И  он умолк, видя, что Вадим, как малый ребенок в свои 40 лет с гаком, как-то виновато потупился и начал послушно оглядываться по сторонам. 
    А теперь вот с этой арчой… Да, она была красивая, живописно искореженная, сравнительно высокая, случайная на такой высоте среди тоже весьма живописных, но невысоких порослей обычной стланиковой арчи, но Константин почему-то не сомневался, что по-хрену она была Вадиму, а просто он хочет продемонстрировать свою «внимательность», свою «увлеченность фотографией» и свою ловкость в прыганье по камням. Ну что же это такое, Господи…
    Если бы он всегда был таким, тогда ладно. Но тогда он не был бы приятелем, а уж тем более другом Николаева. В том-то и дело, что раньше он был вполне нормальным человеком, и его детскость, мальчишество вовсе не выглядели неестественными. Наоборот! Он живо реагировал на все и на природу в том числе, что и сблизило его с Константином, который искренне симпатизировал открытому, эмоциональному парню. Дьявольский карнавал последнего времени поглотил его, скрутил мозги, соблазнил погоней за «зеленью». Его словно подменили – шкала сместилась. И только временами, приходя к Николаеву по старой памяти, он как бы возвращался к себе прошлому. Почему Николаев его и терпел. Теперь уже только терпел. И согласился на экспедицию он только потому, что надеялся: атмосфера гор вернет его к самому себе, приведет в чувство. Пока что-то не видно.
    Черт побери! Дельфиус менандр сатанас! Ау! Его, пожалуй, и не увидишь в дурацком злом состоянии. Да он и на глаза не покажется – шарахнется в сторону от испуга за километр!
    - Давай посидим, Вадим. – Николаев попытался взять себя в руки, когда фотограф-виртуоз, сияя, вернулся. –     Посидим чуть-чуть. Ну, ты снял? Доволен? Молодец. Понимаешь… Понимаешь, ты, мне кажется, не осознаешь, зачем мы приехали, зачем в гору тащимся, как ишаки. Не в бабочке одной дело, понимаешь ты, нет? Хочется, чтобы… Даже если мы ее не встретим… Или не поймаем, но встретим… Не в этом дело, не только в этом! Мечта – это… Ну, не формально же, понимаешь… 
    - Да понимаю, конечно! – живо откликнулся Вадим. – Чего ж тут не понять. Поход главное, ясно. А ты пока ее не видел, нет? А она уже может встретиться? Мы на какой высоте? Трех еще нет? 

    2.

    Вадим не понимал. Он искренне не понимал, чего это Костя злится. Они здесь, где он хотел. Он же мечтал об этом! Вадим хотел сделать ему приятное, благо бабки есть, а потратили уже круто, хорошо, что взял много. Скучновато, конечно, горы голые почти, камни одни да арча эта за ноги цепляется. Холодно, ветер. Какие тут бабочки? Там, внизу, еще куда ни шло, там бабочки красивые летали, а здесь камни одни, осыпь паршивая…. И вообще лучше бы к морю поехали. Девок взяли бы, да и бабочек там полно всяких, если уж на то пошло.     Зачем ему эта «сатанинская», как он сказал? Того, что уже истратили, хватило бы не только на Турцию, а и в Испанию съездить! Да еще и злится. Чего ему надо? Воспитатель, блин. Скорее бы встретили эту его менандру, сатану, честно говоря, уже надоело. Ладно еще, если бы эту его бабочку продать можно было за хорошие бабки – он же говорил, что она очень дорого стоит, - но он их не продает из принципа. И все равно дома они у него хранятся, никто их не видит, какой смысл? Зачем связался? Маху дал, если честно. Не деньги жалко. Время. И нервы. Правда, что лох. Говорил Валерка, что зря еду, в Турцию приглашал. Теперь уже никуда не денешься. Хоть бы поскорее поймать сатану эту… 
    Николаев отчетливо видел, что его воспитательная речь не подействовала. Вадим, как обычно, делал понимающий, согласный вид, кивал многозначительно – Да, ты прав! – но было видно, что все впустую.
    « Сколько людей – столько мнений» - вспомнилась Николаеву модная нынче поговорка, которую он ненавидел. Не потому, что считал, будто разных мнений не должно быть. А потому что человек – это человек, есть общечеловеческие принципы, на которых только и может держаться мир. «Человек один не может» - как правильно выразился, кажется, Хемингуэй. А если у человека «мнение» животное, свинское или подлое, или выпендрежное – это что, свобода? Вот и создали мир такой, в котором жить не хочется. А теперь и мы свою нормальную в прошлом страну под заграничную хрень подгоняем. Свобода! Вот и носится любое ничтожество со своими «мнениями». А жизни нет. Радости настоящей что-то ни у кого не видно. Куда все катится? Ради чего все?
    Вадим не был согласен с Костей. В палатке и после он нес не такую уж чушь. Это с точки зрения Николаева была чушь, а Вадим считал ровно наоборот. Он уважал Николаева, но был совершенно уверен теперь, что тот просто наивен. Время изменилось, и жить старыми принципами смешно и глупо. Какой смысл? Ну, сидит Костя со своими коллекциями, всеми забытый. И что? Так и умрет ведь. А Вадиму открылся весь мир. Бабки есть – ты свободен. А заработать сейчас, слава тебе, Господи, можно.
    Чем дальше шли, тем острее вспоминалось Николаеву то, что говорил Вадим и тем яснее было, что на самом деле это не чушь вовсе. Это больше и хуже. Потому что – позиция. Убийственная жизненная позиция существа, который, с точки зрения Николаева, назвать себя человеком просто не имеет права. Человек – это существо мыслящее, он не должен вести себя, как животное, которым движет лишь инстинкт выживания и продолжения рода. Да и то… Известно множество случаев, когда животные ведут себя с поразительным благородством, жертвуя собой ради ближнего или во имя выживания рода. А тут…Вадим расчувствовался и странным образом стал исповедоваться Константину, совершенно не думая о том, как Николаев воспримет эту чудовищно безобразную исповедь. Неужели он действительно думает, что раз Костя, бывший его друг, согласился «поехать за Мечтой» на его, Вадима, деньги, значит он будет теперь согласен со всем, что бы его «спонсор» ни исповедовал? Когда Николаев соглашался, ему такое и в голову не могло прийти…
     Но – поехали. И что же делать теперь?
    А пейзаж вокруг был фантастический! Они шли по небольшому плоскогорью, которое было как бы большой ступенькой на склоне огромной горы, стена которой высилась справа от них, закрывая полнеба, но слева и сзади распахнулось бескрайнее серо-голубое пространство с вершинами небольших гор и хребтом, напоминающим что-то бесконечно древнее, изначальное – целомудренную девственность планеты, когда не было ни людей, ни животных. Или это, наоборот, окоченевшие останки когда-то обитавших здесь гигантских фантастических динозавров… Возникала мысль о бессмертии, бренности случайного человеческого существования, и трудно было сдерживать желание немедленно подойти к краю ступени, оттолкнуться, взлететь… Истинная жизнь - вот она. Все оставшееся внизу казалось ничтожным, не имеющим абсолютно никакого значения, мельтешение двуногих существ, вообразивших себя «царями природы», вызывало даже не смех, а кривую ухмылку. Смерти нет, все вечно, истина здесь, в величии этих скал, вершин, бескрайнего неба и воистину живых облаков, ослепительного, горячего света…
    Но, черт побери, все как-то увядало, скукоживалось, едва Николаев оглядывался и видел приземистую, косолапую фигуру Вадима. Даже когда Вадим молчал, от него источалось что-то тоскливое, угнетающее, и Николаев особенно злился от того, что никак не мог это преодолеть. Да ведь как преодолеешь, если вынужден так или иначе реагировать на то, что его «друг» рядом, держать контакт и порой даже отвечать что-то.
    - Понимаешь, я только в последнее время почувствовал, что могу, что чего-то значу на самом деле, а не просто служу кому-то. Мне все по-хрену, если бабки есть, а они у меня теперь есть, я научился. Плевать мне теперь на все. Куда хочу, туда и лечу. И тёлку могу купить вполне клёвую. Пусть не надолго, а все же. Перспектива есть, главное. Понимаешь, перспектива!
    Вадим бормотал негромко, как бы даже для самого себя сначала, и только при последних словах поднял голову и победно глянул на Николаева. И улыбнулся радостно, с явным ожиданием аплодисментов.
Константина прямо-таки взорвало последнее его откровение. «Тёлку купить… Плевать на все… Перспектива! Бабки…» Это же черт знает что! У него потемнело в глазах и затошнило. Зачем, зачем он согласился принять этот чертов «подарок», поехать… Ведь кощунство это все, профанация… Отвечать, объяснять, злиться абсолютно бессмысленно сейчас. Он пробовал многократно. Как об стенку! И вот, вынужден слушать. И как-то реагировать… Вернуться? Все бросить, извиниться перед щедрым «спонсором» и вернуться? Раз и навсегда прекратить отношения с этим новоиспеченным придурком? Да, он знал, что личная жизнь у Вадима не сложилась – хотя и породил двоих пацанов, но с женой расстался, дети остались с ней, отношений никаких не поддерживает, только деньги дает. Детство тоже было тяжелое (а у кого оно лёгкое?), и только теперь, став «бизнесменом», он смог официально развестись, купить себе квартиру, машину, прилично одеться – о чем всегда мечтал, - но толку-то что? Раньше книжки читал, природу любил, интересовался многим, реагировал по-человечески – почему они и сдружились, - а теперь ни до чего нет дела. Бабки, бабки, бабки… И бабы еще, то есть, по-теперешнему «тёлки». Но все равно безрадостно, уныло, убого – они откровенно используют его, только и всего. Не в коня корм.
    - Но ведь ты… Но ведь бабки твои хваленые, которыми ты так гордишься, - из воздуха! – не удержался все-таки Николаев. – Воровство это на самом деле, ложь! Ведь ты сам говорил, что на спекуляции и прохиндействе все держится! Ничего толкового не делает ваша фирма, не создает ничего! Это же… Потому и тёлки твои ничего не стоят на самом деле, толку никакого от них. Потому ты и…
    Больше он не мог сказать ничего, сердце заломило. И уже досадовал, что не удержался.
    - Да, ты прав, я понимаю, - неожиданно спокойно ответил Вадим. – Но по другому-то… По другому как? По другому не получается, ты сам хорошо знаешь.
    Да, конечно. Возразить трудно. Ответил он в точку. И все же… Был человеком, а теперь… Да, «Экспедиция за Мечтой», верно. Но толку…
    - Подожди, - сказал Николаев. – Отдохнем чуть-чуть. Время есть. 
    Тучи рассеялись, пейзаж опять изменился. Пространство и вовсе казалось бескрайним, стало хорошо видно, как кое-где реяли птицы. Ни души вокруг, точнее – ни тела человеческого. Если не считать, конечно, Вадима. Душ на самом деле полно. С высоты на дне ущелья видна была крошечная их палатка – решили не брать с собой, оставили там и кое-какие вещи. И раньше-то здесь редко можно было встретить кого-то из коллекционеров или геологов, а сейчас тем более. Да и жулики среди таких людей встречаются очень редко.
    Сели на два разных камня. Сняли легкие рюкзачки, положили рядом сачки. Солнце пекло, но воздух был прохладный, почти холодный, чистейший. Слегка-слегка пахло арчой. 
    Вадим, слава Богу, молчал, жмурясь от солнца, смотрел на горы. Сделал несколько снимков. 
    Николаеву легче не стало. Видно было, что Вадим считает себя по большому счету правым, а Николаеву казалось что его, Николаева, лицо стало как маска. Слезы наворачивались сами собой. Ничего не понял друг его, бывший друг. И не поймет никогда. Он, Вадим, сидел на большом сером валуне, но этот округлый серый валун казался сейчас Николаеву более близким, родным, чем его бывший друг. Более живым, это уж точно. На нем даже травинки и крошечные кустики растут кое-где, а в ложбинке бегает крошечный жучок.. В этом валуне - правда существования в чудесном, разнообразном солнечном мире. А в Вадиме нет. Вадим олицетворял сейчас собой ложь. Откуда возникла сатанинская эта инфекция в огромной, богатой, достаточно развитой стране, где люди учились, читали нормальные книги, мечтали о путешествиях, любили, а не тупо «занимались любовью», изучали природу, сочувствовали друг другу, а не пытались объегорить ближнего любыми путями, а если и лгали кому-то отчаянно и упорно, то правительству, которое отчаянно и упорно лгало им. Инфекция эта казалась Николаеву могущественной и смертельной, как рак или СПИД, но, к тому же еще и коварной, ослепляющей человека, делающего его истинным зомби, лишенным души. Немногие в состоянии были противостоять ей… Николаев смотрел на Вадима и не представлял себе, как они будут существовать вместе дальше. Даже поимка Дельфиуса не казалась сейчас желанной. Какой смысл? Не в бабочке ценность, а в символе. Красота великой природы, ощущение поразительного ее разнообразия, путешествие, поиск, связанный с усилием, риском, знанием. Преодоление страха, лени… Вот же смысл! И люди понимали это. В частности, сами коллекционеры. А теперь? Истинных коллекционеров-любителей почти не осталось. Все – на деньги. Да, за границей Дельфиус Сатанас и сейчас стоит весьма не дешево в переводе на «бабки». Некоторые из бывших наших и сейчас очень хотели бы его получить. За «бабки».
    Подумав об этом, Николаев усмехнулся криво. Что он наделал, Господи, что он наделал?
    - Ну, что? Пойдем? – Вадим смотрел, как ни в чем не бывало.
    - Да, только сначала сачки соберем, здесь бабочки вряд ли будут. 
    Оба сачка были разборные – круги с кисеей отвинчивались от палок и складывались пополам, чтобы можно было прикрепить к рюкзачкам, а палки на пути играли роль «посохов». Вообще-то Вадиму сачок был на-фиг нужен, но он очень хотел, и Николаев в конце концов отдал ему запасной - пусть чувствует себя настоящим охотником. Сейчас им предстоял довольно крутой и местами даже опасный подъем, так что нужно к нему подготовиться.
    Как-то автоматически Николаев поднялся, разобрал свой сачок, помог Вадиму и пошел вперед. Бодро Вадим зашагал за ним. И опять начал бормотать что-то свое.
    Николаев вдруг остановился, повернулся к Вадиму, внимательно и строго посмотрел, останавливая его словоизвержение, и сказал:
    - Дальше будет круче. Ты сможешь?
    После этих слов Кости словно какой-то чертик заплясал в голове Вадима. Он да не сможет?! И он тотчас со значительностью и даже с какой-то презрительной ухмылкой кивнул утвердительно:
    - Конечно. Зря, что ли, пошел с тобой.
    И столько было отчаянной, лихой глупости в его словах, что Николаев едва удержался от того, чтобы буквально плюнуть ему под ноги и растереть.

    3.

    Это произошло как-то легко и естественно. Можно даже сказать, что незаметно. Они все поднимались по склону горы, слегка огибая ее, ступень, по которой шли, вдруг сузилась, нужно было обогнуть крутой узкий выступ – внизу распахнулась глубокая пропасть, оттуда пахнуло холодом… Николаев шел первым, а Вадим почти вплотную за ним, продолжая что-то говорить время от времени. Николаев сделал привычный финт, как бы слегка приобняв скалу, повернувшись спиной к пропасти, а в правой его руке была палка сачка. Палка задела за что-то, Николаев инстинктивно дернул, оттолкнулся, продвинулся боком еще, еще и… оказался по другую сторону выступа. Едва успел поднять голову и глянуть вперед, как увидел… САТАНАС!
    В первый момент он почувствовал нереальность происходящего, словно во сне или во хмелю, особенно потому, что Менандр Сатанас показался ему необычайно большим. Огромным! Он сидел шагах в трех от него на кустике какого-то маленького растеньица – отдыхал - и слегка пошевеливал крыльями, словно приглашая… Это было фантастическое, необычайное зрелище, такого просто не могло быть, потому что Дельфиус очень пугливая бабочка, чуткая, поймать ее можно исключительно на лету да и над голыми камнями, над осыпью, а тут… И – величина! Дельфиус таким не бывает! Черный! С кроваво-красными круглыми пятнами! Огромный! САТАНАС!
    Не чувствуя своего тела, ног, рук, Николаев автоматически выхватил из-за спины сложенный пополам круг сачка, мгновенно скрепил, надел на палку, сделал машинально два шага, взмахнул, и… Успел накрыть то, что в первый миг показалось ему видением. Не может быть…
    Сначала, не отпуская палки сачка, перехватывая ее и медленно приближаясь, он видел уже, что там что-то есть, что-то шевелится под кисеей и даже просвечивает что-то темное. Осторожно приблизившись, присев, дрожащими руками медленно, осторожно – профессионально! - нащупав ЭТО пальцами левой руки, едва превозмогая сердцебиение, сдерживая зачем-то дыхание, осторожнейшим образом, постепенно правой кистью стал приподнимать край сетки… Он! Дельфиус Менандр, форма Сатанас! ОН!
    Главное было сейчас от волнения не помять его, не сломать фантастически прекрасные крылья, не сдавить брюшко слишком сильно и в то же время не отпустить. Он! Парнассиус Дельфиус менандр, форма Сатанас! Неужели?! Неужели он, Николаев Константин, коллекционер и любитель природы со стажем, неужели он наконец-то, после стольких лет бесплодных мечтаний поймал его?!
    Вот это да…
    Конечно, он был нормального размера, вполне стандартного, конечно, в первый миг он показался Николаеву огромным только потому, что уж очень он, Николаев, хотел его увидеть, а в этот миг, едва преодолев выступ, вовсе не ожидал… Неужели? Неужели, наконец…
    Он хотел радостно крикнуть «Вадим!», обернулся. Вадима не было. Был выступ, из-за которого он, Николаев, вывернулся вот только что, а Вадима не было.
    - Вадим! – все же крикнул Николаев, но никто не отозвался.  
    Только приглушенное эхо.
    Самое удивительное, что он вдруг почувствовал необычайное облегчение. Ясно, что Вадим струсил, остался там, за выступом, но зато здесь… Здесь так хорошо! Николаев присел на теплый живой камень, еще раз внимательно рассмотрел свой трофей, бережно пристроил Дельфиуса в пакетик, испытывая почти уже и забытую радость победы, уложил пакетик в коробку, упаковал ее в рюкзачок. И огляделся, переполненный счастьем. Вадим не появлялся, и можно расслабиться. Он, Вадим, конечно, сидит там, за выступом, не решаясь, изнывая от страха, и – слава богу! Здесь зато так хорошо! Сурово. Холодно. Ветрено. Почти бесцветно. Но - Царство Духа. Великая, могучая энергия, казалось, переполняла тело.
    Николаев вдохнул полной грудью. Здорово! Не зря, не зря поехали. Надо же, сколько лет он мечтал поймать Менандр Сатанас, и ездить тогда было легко и просто – доступно! – но это удалось только теперь, в тяжелые мрачные годы, когда казалось уже, что все в прошлом, приехать сюда уже не удастся, пора окончательно расстаться с мечтой. А вот же однако… Вот оно, истинное счастье! Все родное, живое вокруг, несмотря на суровость. Родные горы. Они подарили ему Мечту. А Вадим… Словно и тут горы пошли Константину навстречу – лукавый скальный выступ, отгородил от него надоедливого говорливого Вадима, и тот не портит звездные минуты.  
    Пора было, однако, вставать и как-то наладить все-таки связь с Вадимом. То ли помочь ему перебраться сюда и продолжать путь, то ли… Да, на самом деле, зачем? Цель экспедиции достигнута, а что хорошего еще может быть? Отношения с Вадимом не складываются, это ясно. Просить его, чтобы он оставался в палатке, пока Костя будет путешествовать вокруг по горам, бесполезно. Да он еще и обидится. Так что…
    Николаев встал, потянулся, огляделся счастливо еще раз, открепил от палки сачок, прицепил его к рюкзачку, сунул руки в лямки, взял «посох» и направился назад, огибать скальный выступ. 
Осторожно, не спеша, старательно обогнул… Вадима не было.
    «Не может быть!» - вспыхнуло в нем опять, но теперь совсем по другому случаю.
    - Вадим! – крикнул Николаев, как бы в никуда.
    Чувствовал он себя по-прежнему облегченно и хорошо, но в сознании поднялась муть.
    - Вадим! – повторил он, вглядываясь в том направлении, откуда они пришли, хотя понимал уже, что нужно смотреть не туда, а… вниз. 

    4.

    В настоящих горах Вадиму раньше бывать не приходилось. Вообще-то он бывал в разных туристических поездках и считал себя вполне выносливым. Тем более интересно было поехать с Костей в настоящие горы за его экзотической бабочкой, которая встречается на высоте не менее 2800 метров, как он сказал. Круто! Но чем дальше они шли, тем менее интересным ему все казалось. Убого, уныло, бесцветно как-то. Холодно, растительности мало, камни, щебень под ногами. И все вверх и вверх. Что тут бабочкам делать? Да и Костя хмурый какой-то и опять со своими нотациями. Все ему не мило. Ничем не угодишь, ей-богу! Настроение испортилось, все время хотелось то есть, то пить, то спать, а то и все сразу. Бессмыслица какая-то! Понятно еще, если бы тропики, а тут что хорошего? 
    Когда шли по уступу, настроение Вадима совсем испортилось, хотя он и продолжал говорить что-то, как бы полемизируя с Костей. А когда стали приближаться к выступу, у него в буквальном смысле начали дрожать коленки. А Костя, черт бы его побрал, шел, как ни в чем не бывало! И даже не оборачивался. Слева открылась бездонная пропасть, страшно было глянуть туда, дыхание начало перехватывать, в голове муть. Вообще-то он, Вадим, считал себя храбрым, выносливым, сильным, но тут… Непривычно же! Возникло едва преодолимое желание остановиться, крикнуть Косте, что дальше он, Вадим, не пойдет, на-хрен ему эта чертова бабочка, лучше он вернется назад, к палатке, но крикнуть так – значит показать свою слабость. Что Костя о нем подумает? Больше всего на свете Вадиму нужно было, чтобы его уважали, а тут…
    Он по инерции продолжал что-то говорить – так было менее страшно, - старался повторять движения Кости, но вот… Уступ заканчивался, дальше был выступ скалы, Костя уже обхватил его и, словно черепаха, стоящая на задних ногах, переползал туда, непонятно куда. Вадиму стало панически страшно – пропасть слева распахнула свою бездонную пасть и прямо-таки затягивала, - он инстинктивно, не размышляя, рванулся к Косте, успел ухватиться за его «посох» как за что-то надежное и спасительное, но Костя не смотрел в его сторону, он смотрел вперед и, очевидно, не понял. Он рванул свой «посох», вырвал его из рук Вадима и исчез за краем выступа. Левая нога Вадима сорвалась, он пытался охватить выступ, как Костя, но растерялся, засуетился, не успел даже крикнуть и ощутил, что летит… Удар, хруст… Темнота.
    Когда Николаев глянул вниз, он сначала ничего не увидел. Ничего, кроме распахнутого пространства, ущелья и русла высохшей речушки далеко внизу. Почти сразу от его ног начинался отвесный скальный обрыв метров сто высотой, на котором был еще один выступ, похожий на тот, на котором он сейчас стоял. Вадима там не было. Николаев чуть подвинулся к краю и увидел еще один небольшой скальный выступ не так далеко, метрах в тридцати от края. Эта «ступенька» была густо покрыта стланиковой арчой, как длинноворсовым зеленовато-серым ковром. На ней и лежал Вадим. Он лежал на боку, свернувшись калачиком. И не шевелился.
    Разные мысли вспыхнули в сознании Константина. Одна тревожная, почти паническая и, конечно, в высшей степени жалостливая. Как же так? Как он там, бедный? Жив ли? И что же теперь делать, как до него добраться? Другая… Другая странная.
    Почему-то явственно вспомнились их разговоры, натужные и нудные словоизвержения Вадима, его постоянный дешевый выпендрёж, его паразитический «бизнес» и мельтешения сегодняшнего паршивого «рынка». «Вот она, их крутизна!» - сформулировалась в голове фраза, от которой стало и вовсе тошно. Потому что сейчас не это было главное. Главное было то, что внизу на уступе лежал человек, его спутник, его приятель и «спонсор», его бывший друг. И надо было что-то делать. Что?
    А главное: жив ли он?
    - Эй! – крикнул Николаев туда, вниз. – Ты как, Вадим?
    Жутким эхом откликнулся его голос, усиленный, очевидно, откосом горы за его спиной.
    Вадим не шевельнулся. Что же делать?

    5.

    Узор. Голубовато-зеленоватый, чешуйчатый. На голубом. Дебри. Как доисторический лес, наверное. Такой он был, интересно? Острый пряный аромат. Где я?
    Ослепительная, огненная вспышка боли и опять темнота.
    Снова узор… Он не умер. Он сильно разбился, но пока что не умер. Он вдруг понял это мгновенно, как и то, что шевелиться нельзя. Даже пытаться голову приподнять нельзя. Почему-то отчаяния не возникло. Ничего не возникло – он просто смотрел на стланиковую арчу, которая была рядом с его лицом и дальше вперед, и ощущал детскую радость. Да, он вот-вот умрет, это ясно. Он не чувствует тело свое, только боль. Но если не пытаться пошевелиться, то и боли как будто нет. 
    Странным образом вдруг четко вспомнилось все, что было совсем недавно – как они шли с Костей, как он, Вадим, сорвался, оказался вот здесь, потерял, очевидно, сознание от удара, но оно вот вернулось (не надолго), чтобы подарить ему этот сказочный, волшебный узор арчевых листьев на фоне неба и зарослей. И аромат. Тела у него больше нет, это ясно, есть только сумасшедшая боль, а значит лучше не двигаться. И наслаждаться арчой. Возникло совершенно искреннее детское чувство подарка. И взрослое понимание, что подарок этот – последний в земной его жизни. Но жалеть абсолютно нечего, потому что вся жизнь его здесь была абсолютным недоразумением, сплошной несвободой и ложью. Главное же то, что он почувствовал это очень давно – когда отец погиб в «группировке», мать фактически свихнулась, и ничего не оставалось, как принять правила этой игры, где все врут друг другу, жизнь разменяли на деньги, и того счастья, о котором он мечтал в детстве и читал в книгах, просто не может быть. Он, правда, закончил школу, где его тоже почти всегда заставляли врать, потом занялся «бизнесом», как все, и как помогли ему бывшие отцовы друзья, стал иметь деньги, получал за них уважение (а точнее – лесть и страх), даже что-то похожее на любовь, но не надолго. Женился по глупости, зачем-то народил двоих пацанов, которых сам ничему толком не мог научить, расстался с семьей, остался один. Он с самого начала не был приспособлен к этой жизни. И он всегда чувствовал правоту Константина, едва лишь познакомился с ним, за что искренне его уважал. Но он не знал, как… Как вылезти из лжи, в которой сидел «по самое не хочу». И метался. Не получалось… Потому и выпендривался. Очень хотелось все-таки, чтобы его уважали.
    Но сейчас… Этот узор. Этот аромат. Эти доисторические заросли… Мгновенно он понял Костю и в этом. Его Мечту. Счастливый человек Костя. Ведь его мечта достижима. Она достижима в материальном потому, что она есть в духе. А Вадиму что делать? Но вот же – УЗОР. Он УВИДЕЛ его. Он ПОЧУВСТВОВАЛ. А значит ОСУЩЕСТВИЛОСЬ. Наверное, это и есть СЧАСТЬЕ.
    Почему-то совсем не было страха. Абсолютно. Потому что он совершенно четко понимал, что это конец. И конец счастливый. Не то, к примеру, что у отца. Или у матери. А еще… А еще ведь неизвестно, что будет ТАМ.     Говорили же, что…
    И тут он услышал легкий треск и шорох. Узор перед его лицом пополз в сторону, одна из веточек поцарапала щеку, другая проехала по глазам, хотя он и успел зажмуриться, третья погладила губы… Он сползал.
Выступ был наклонный, арча сначала удерживала его тело, но не очень долго. Еще треск, уже сильнее.    Громкий, свистящий шорох, грубое царапанье по лицу, и…
    Невесомость, ветер в лицо, удар, ослепительный взрыв боли и… Темнота. Но… Не совсем темнота, оказывается. Он летел уже в темном тоннеле, а впереди разгорался золотисто-голубоватый, теплый блаженный свет…

    6.

    Увидев тело Вадима и все четче понимая, что помочь ему он вряд ли может, Константин кое-как присел на теплую поверхность ступени. Двойные странные мысли по-прежнему реяли в его сознании. 
    Но что же все-таки делать? 
    С одной стороны… С другой стороны… Да, за все хорошее в этой жизни приходится платить. На склоне своих лет он поймал Дельфиуса, о котором мечтал, это казалось истинным счастьем всего несколько минут назад, но вот она и расплата. Да. он виноват, потому что поверил Вадиму, поверил в его очередной самонадеянный выпендрёж, потащил его по этому склону, перегороженному барьером скального выступа, а в решающий, самый опасный момент не только должным образом не помог ему, а, видимо, даже усугубил все. Он ведь почувствовал, что палка зацепила за что-то – вероятно, за нее ухватился Вадим. А он, Костя, дернул ее. Потому что зол был, потому что Вадим достал его своей болтовней, жалким своим выпедрёжем. Да еще эта его «философия» хренова. Философия «рынка». И кто только выдумал эту бездарную, подлую чушь? Людям объединяться надо, сочувствовать друг другу, любить, помогать, а эти хреновы «экономисты»… Ну, бабки, ну, товары бесконечные, на самом деле вовсе не нужные, дурацкие сплошь да рядом, развращающие людей, разделяющие их, не дающие счастья. Зачем? Никто из этих траханных деятелей даже не задумывается над этим. Производите и потребляйте – вот и весь смысл. Античеловеческая, подлая дурь.
    Константин вдруг опомнился, тряхнул головой. Даже сейчас, сидя на крутом склоне горы черт знает как далеко от дома своего, над лежащим в тридцати метрах под ним на уступе приятелем, бывшим другом, он не мог отрешиться от ненависти к паршивому, мерзкому «рынку», ввергнувшему великую когда-то, любимую страну в истинный Армагеддон. И, думая об этом, он ощущал, как все тело его дрожит. Да еще лежащий там друг. И холод. И ветер. Веревку они почему-то не взяли с собой – осталась в палатке – потому что гармонии, согласия не было между ними, вот же в чем дело! С собой буквально ничего нет, что могло бы помочь вытащить Вадима даже если он жив. Но он не шевелится.
    А в рюкзачке за спиной – Дельфиус Сатанас, материализованная Мечта. И что?
    Слезы выступили на лице Константина. «Что сделали, что они с нами сделали! – загорелись в сознании слова огненными письменами. – Что мы с собой сделали сами?!» Нет, он не мог полностью принять вину на себя. Он старался. Он делал, что мог, и – не поддавался. Он был у Белого дома. Оба раза. Он писал письма в инстанции. Он в интернете выступал. Все бесполезно. Они захватили все. Оккупация. И дело даже не в самых главных. В людях вообще. В массе. Все приняли, всему подчинились. Едят, спят, растят детей – таких же, как сами, - шоппингуют с восторгом, балдеют от шоу… Суетятся, врут, ненавидят друг друга, не видят, не чувствуют ничего. И не хотят. Да и он вот тоже….
    Снизу послышался, треск. Константин приблизился к краю, глянул… 
    Тело Вадима уже подползло к краю уступа и вдруг сорвалось, полетело вниз. До следующего уступа метров семьдесят. Гладкий камень. Все кончено. Даже здесь был слышен удар. Нет, скорее шлепок. Ясно, во что превратилось тело. «Тот камень, что покой тебе подарил…» - явственно зазвучали в сознании слова Высоцкого. Прости, Вадим…
    Константин отошел от края, сел. Да, следует теперь спуститься к палатке, собрать вещи, дойти до какого-нибудь селения, до людей… Сообщить. Господи, кто ж пойдет сюда снимать то, что осталось от тела? Да и какой смысл? Никто не пойдет. Тем более без денег. А денег у Николаева практически нет – Вадим нес свои капиталы с собой. Даже на обратную дорогу денег у Константина нет – цены на самолет сейчас запредельные. А без денег любой человек сегодня – никто. Абсолютно никто. 
    Смысл. Именно это слово вспыхнуло теперь в его смятенном сознании. СМЫСЛ.
    Да, Родина в беде. Люди в беде. Фактически все человечество. Вот он, СМЫСЛ. Ему, Николаеву, уже за шестьдесят. Даже при самом лучшем стечении обстоятельств – какой-то выход ведь всегда есть, - даже если бы чудом удалось добраться домой без денег, считая, что Вадим уже похоронен здесь, на скальной ступени, под чистым азиатским небом БЫВШЕЙ РОДИНЫ, даже в этом случае никакого СМЫСЛА нет. Родине он уже не поможет ничем. Как и Вадиму. Как и себе. Он пробовал. Бесполезно. Да и поздно уже. Для него поздно. Он с диким удовольствием взорвал бы всю эту нечисть сегодняшнюю, которая продолжает развращать, губить людей, он не пожалел бы жизни своей ради святого этого дела. Но – поздно. И нет сторонников. Они, конечно, где-то есть, но их мало.
    Его личная жизнь удалась. Он не подличал, не врал по-крупному, не поддался пляшущему Армагеддону, остался верен себе. И вот, даже осуществил Мечту. Поймал желанную бабочку. Семейство Парусников, род Парнассиус, вид Дельфиус, подвид Менандр, форма САТАНАС. Не купил – поймал. С риском для жизни. С помощью бывшего друга, который… Да, он все-таки виноват. Прости, Вадим, Я НЕ ПРАВ. Ты хороший был парень, моя вина все же есть в том, что и ты ПОДДАЛСЯ. Прости.
    Он встал, потянулся. Охватил взглядом всю эту огромную ширь, залитую сейчас солнцем, вздохнул глубоко. Потом отошел по краю чуть в сторону – туда, где кончался уступ, поросший арчой, и до уступа, на котором лежало тело Вадима, было не меньше ста метров СВОБОДНОГО ПОЛЕТА, - перекрестился почему-то, хотя в Бога не верил, и прыгнул.
    Радостное, ослепительное ощущенье полета. Удар, вспышка света и боли. Все.
Бабочка-Мечта так и осталась со сложенными крылышками в аккуратном пакетике и в коробке в его рюкзачке, который он перед прыжком не снял. Тело Николаева смягчило удар, и рюкзачок ничуть не пострадал. Как ничуть не пострадали и великолепные, очень красивые крылышки редкой бабочки Парнассиус Сатанас.

.
 

.