Фиолетово  

Ночь,
скребется мышь.
Мучаюсь,
не пью.
Почему-то лишь
о любви пою.

А любовь прошла,
и мотив – вранье!
Стала жизнь пошла
без нее...

Странный
колорит
от мученья этого –
будто спирт
горит
фиолетово!

Фиолетово, фиолетово...
Я страдал, хотел... но не этого!

Прочь
уйду гоним,
как от папирос
ядовитый дым
ядовитых грез,

в тот
эфир помех,
где мертвы слова,
где растет поверх
трын-трава…


Пробуждение, до минор

                                  дочери в день рождения

Из души выщипывает струнки
чёрный лес, застывший нагишом,
будто в ученическом рисунке,
чёрканный простым карандашом.

Жизни грешной не певец я – пленник.
Сердце безголосое болит.
До минор. Три елочки – не ельник,
оживляют музыкою вид.

Звук – внутри, все прочее – наружно:
деньги, ссоры, предающий друг...
Жизнь прошла, мне лишнего не нужно,
мне важнее линия и звук.

Белый снег по кромке вдоль оврага,
мягкий, не подтаявший в тени,
как душа, в которой есть отвага
не очерствевать в такие дни.

Верить в то, что не лишает света,
Не уводит за собой во мрак!..
Пробужденье – музыка про это,
а забвенье – пауза. Овраг.

Долго выбираюсь из оврага...
Вспомнилось, но как-то невпопад:
выборы – невзятие рейхстага,
день рожденья дочери – из дат.


Когда зацветает бурьян

                                    Свете Чернышовой

Огонь пробужденья – неистов,
и всяк начинающий – рьян.
Ты полон загадочных свистов,
когда зацветает бурьян.

Бог знает, какая холера
с тобой по соседству живет,
но в рифму счастливая вера,
как щит, прикрывает живот.

Тебе, вовлеченному в битву,
когда покидаешь роддом,
стихи заменяют молитву,
цветущую в сердце твоем.

И ранясь, и сам поражая,
и впредь прикрываясь от ран,
живешь и не ждешь урожая,
когда зацветает бурьян.

Что будет, неведомо, после,
но веришь, покуда творишь:
у Бога у самого возле,
как свежая рифма стоишь!

И прочь, разрубив плоскогорье,
течет, но не может истечь,
как речка в Японское море,
последняя русская речь.


День независимости

1.

Полная луна встает над лесом,
за которым катится Транссиб
всем своим невероятным весом
под локомотивный нервный сип.

А соседи, кажется, гуляют:
фейерверки падают в овраг.
Лишь собаки в промежутках лают,
да лягушки стонут у коряг.

Наступило лето, а не жарко.
Тем, кто повод к радости отверг,
Родины во тьме
по-детски жалко
в миг, когда сгорает фейерверк.

Праздник вроде,
а гордиться нечем:
отдан Байконур, оставлен Крым...
Фейерверки...
Точно бисер мечем
перед капиталом мировым.

2.

Все мы дети обветшавшей догмы,
криво сшитой, поротой по шву...
Если б
Блок
все это видеть мог бы,
он бы слег.
А я пока живу!

Нет на свете дела интересней,
чем мечтать...
Там, вопреки всему,
боль любая, возгораясь песней,
отвергает всяческую тьму.

Даже если от видений тошно,
как в калейдоскопе, на бегу,
благодарен Богу я за то что
наслаждаться зрением могу.


Лагерь

Заброшен лагерь пионерский,
трава пробилась сквозь кирпич...
Лишь лай собак,
внезапный, резкий,
похож на пионерский клич,
на чувства,
выросших в гостинках,
на взгляд
с претензией тупой,
на души,
у кого в инстинктах –
держаться стаи, бить толпой.

А я тяжел и стар для драки,
но средь разросшихся кустов
звучит мой отклик "фу, собаки!",
похожий на "всегда готов!"


Родина

Пока летал я в невесомости
на околоземнОй орбите
и склевывал на блюде самости
все буквы в русском алфавите,
к тебе пришли четыре азера,
едва на улицах стемнело...
Здесь днем Европа, ночью – Азия,
и отказать ты не сумела!

Что грудь, что зад – как черви козыри,
всю ночь мелькали в разных позах;
тобою так по полу ерзали,
что жопа вся теперь в занозах.


В час совы

Теплый дождь,
переходящий в снег,
очень скользкой делает дорогу.
Горький плач,
переходящий в смех,
не доходит с жалобами к Богу.

Наливаю красного вина
в час совы,
прислушиваясь к смеху...
Только ночь и полная луна
наблюдают души наши сверху.

Город вроде, а такая глушь...
Как наркотик, нюхаю герань я,
вспоминая
позывные душ,
что бредут во тьме без покаянья.

Горький плач, 
переходящий в смех.
Теплый дождь,
переходящий в снег...


*** 

                         Марине Шамсутдиновой

Посмертной славы час мой – близко!
Желчь прожигает потроха:
еженедельник в Сан-Франциско
мои печатал 3 стиха
и пять – районная газета.
Но... не печатала "Звезда",
и "Новый мир" – не для поэта...
а для кого ж они тогда?!

Я за грудки возьму Крючкова*,
чтоб перегар его ожёг:
"Какого хрена ты, живого,
не признаёшь меня, дружок?"
 
Павел Крючков - зав. отделом поэзии НМ, 
координатор поэтического фестиваля "Берега"  во Владивостоке
   

Первое апреля

Валит снег на первое апреля.
Не шутя,
настойчиво,
всерьёз.
Жизнь прекрасна радостью без хмеля,
мир хорош пунктирами из грёз.

Прилетела чёрная ворона,
отворив калитку на весу...
Каркнула,
как в трубку телефона,
птице той,
что каркает в лесу.

Озираюсь медленно,
кайфую:
хочешь, верь в иную благодать,
хочешь, смерть загадывай,
какую
ты себе способен загадать!


Нечеловеческая музыка

Опутанный благополучьем,
как липким серебром паучьим,
весь высосанный,
стал я пуст,
мой голос - оболочки хруст...

Вот музыка! Нечеловечья!
Танцуй, не глядя на увечья!
Пока способен звук извлечь,
упорно продолжаю речь.

Пусть миф дойдет до вас изустно
о том, как доживал я грустно,
как страх пытался побороть
и нотой становилась плоть.


Зачем встречались?

Храни нас Бог от нравственных увечий,
от тех, с кем были некогда близки,
с кем мы дружили не по-человечьи,
и ссорились потом не по-людски!

Во времена падения и порчи,
где всякий выдох чем-то ядовит,
впредь каждый звук солИ сильней
и пЕрчи,
коль бывший друг с тобой заговорит!

Зачем встречались? Говорили, ели...
чтоб я завис, завис потом один,
как мандарин на новогодней ели,
китайский желтый-желтый мандарин?!


Сверхзвук
(новая редакция )

Как часто звуки важнее смысла, чтоб песня пелась,
где всё в округе, значенья, числа – смывает мелос,
и волны в море на гребне самом, вскипев, белеют,
и овны в поле проходят стадом и нежно блеют.

О чём трезвонит, присев на ветку, беспечный зяблик?
О том, как тонет бумажный в клетку листок-кораблик,
как школьник следом бежит вдоль речки, спасти стараясь,
а позже, дедом, у тёплой печки встречает старость.

Запала нота, частичка света – эффект обыден:
звук самолёта отстал от следа, который виден.
Из-за предела уже не слухом – сознаньем высшим
волну без тела, кто пел сверхзвуком, сейчас мы слышим.

Фет Афанасий, Рубцов и Бродский, и кто там дальше? –
труд не напрасен; пусть фразы броски, но нет в них фальши,
нет ни намёка, что жизнь – жестока; лишь полной мерой –
печальный опыт, который добыт трудом и верой.