Междугородный разговор

* * *

Невесёлым мыслям вторя,
память сердца теребя,
ты запишешь голос моря,
ты мне скажешь: для тебя.

Мы живём, с судьбой не споря,
друг от друга вдалеке.
Привезёшь мне голос моря,
словно камушек, в руке.

А потом, в другое время.
свой поступок извиня,
ты поделишься со всеми
тем, что было для меня.

Ну, и что ж, беда не горе,
да и горе не беда,
всё равно шумело море
для меня одной тогда.


* * *

Я встрепенулась: ты!
Но он
мобильней и живей –
меня окликнул Мегафон
рекламою своей.

Он меркантилен,
я – клиент,
каких мильоны,
но
как сладок зуммер в тот момент,
когда мне ждать дано!


* * *

Таможни две и две границы –
одна нелепая игра.
Огней слепящих вереницы...
Но между завтра и вчера

от одного сейчас завишу,

один лишь свет во тьме лучом,
и помня, что тебя увижу,
не помню больше ни о чём!..


* * *

Нож уроню – и стану ждать прихода
весёлого, родного мужика.
И что мне кризис или там погода,
когда глаза в глаза, к руке рука?!

Нам всё не впрок, «всё те же мы, всё те же»,
себе верны, всё языком плетём,
и, никакой иллюзией не тешась,
не оскорбляем дней своих нытьём.

Чтό века даровые обольщенья
и роковых прогнозов ерунда,
когда нам дан счастливый дар общенья,
и горна ждёт «словесная руда»!..

Когда досталась высшая награда –
услышать отзвук, обрести приют
в родной душе…
              Вот нож упал – и рада!
Кому сказать, ей-богу, засмеют…


Лето 2010

Тянет гарью болотной.
Это тянется след
от идеи бесплодной
из осушенных лет,

тем вдогон репортажам
дымовой репортаж...
С той же страстью и ражем
век беснуется наш.

Цену нового лота
чьи безумья вместят?!
Если так мстят болота,
чем моря отомстят?..


У телеэкрана

Как много развелось на свете
самодовольных мужиков!
Они как будто не в ответе
за то, что мир сейчас таков.

А где же раны, где морщины,
следы бессонного труда?
Лоснятся сытые мужчины,
товарищи и господа.

Напыжась, лезут вон из кожи,
но от макушки и до пят
разоблачающе похожи –

все одинаково блестят!..


* * *

Первый снег – а где же радость,
что зима пришла?
На табло последний градус
летнего тепла.

И листвы последней шорох
различим едва.
Нет весёлости во взорах,
ёжится Москва.

И в ознобе даже мысли.
И уже вдали
тучи новые нависли.
На табло нули.


Шоссе Энтузиастов

Невольная, непрошеная жалость
к названию нелепому, как бред:
энтузиастов нет, шоссе осталось.
Есть циники.
Энтузиастов нет.

Их было мало или было много,
неправых, правых,
только вышли все.
Куда ведёшь вчерашняя дорога,
куда зовёшь, весёлое шоссе?


* * *

Сам себе покажешься героем:
вот, рискнул, осмелился, смотри!..
Даже мил торжественным настроем,
у себя же выиграв пари.

А ведь было: вперекор, без спроса,
не страшась, что вдруг не хватит сил,
словно птица, голодно и босо,
невесомо, поднебесно жил!

Было: до озноба, до затменья,
до смертельной черной пустоты!..
А вокруг – суждения и мненья,
пузыри кипящей суеты…

Может, невезучей и нескладной,
может быть, ломающей крыла,
но была когда-то безоглядной
жизнь, была же, Господи, была!..


* * *

Нисколько не умнею,
во власти прежних чувств –
казалось, жить умею,
и снова жить учусь.

Кружок житья и кройки –
больной души раскрой!
На той же самой «тройке»
спешу в конец другой.

Другие коридоры,
другой, хоть тот же страх,
и, Боже мой, раздоры
на тех же пустяках!..

Казалось, всё сумею,
а не хватает сил
на новую затею
судьбы – и свет не мил!

И нитки рвёт усталость
и вновь берётся шить…
Умею жить, казалось,
а не умею жить.


В электричке

Опережая голоса
свои,
в вагон влетают дети!
Им ехать ровно полчаса,
но нет забот важней на свете,
чем выбрать место,
чем решить,
кому в пути быть рядом с ними…
Ах, как умею дорожить
они минутами пустыми!

Куда все денется?!
От нас
ума набравшиеся дети
в дороге главной не заметят,
как неразборчивы подчас…


* * *

Чёрный кот на месте замер:
мол, иди себе.
Всё зелёными глазами
разглядев в судьбе:

что иду с бедою в ногу,
что – невмоготу…
Я перехожу дорогу
чёрному коту.


* * *

А это тоже ложь,
пускай немая, –
когда вот так живёшь,
не понимая,

что это тоже ложь,
пускай другая, –
когда чего-то ждёшь,
изнемогая.

Всё устоялось, что ж,
спеклось, слежалось,
но это тоже ложь –
когда лишь жалость!..

За дом, радушный днём,
с тоской ночною –
за всё, за всё потом
заплатишь мною.


Междугородный разговор

«Это я!..» – (Зевок-смешок,
подавленье вздоха.)
«У меня всё хорошо.»
(У меня всё плохо!..)
«Дозвониться не могла…»
(Даже не пыталась.)
«У меня дела. Дела!»
(У меня – усталость!..)
«Всё при встрече.»
(Всё тая,
буду жить и дальше,
так уж вышло…)
Это я –
тут ни грана фальши.


* * *

В разлуке сможем жить и впредь –
мы преуспели в той науке…
Но предстоит еще в разлуке
и умирать, и умереть.


* * *

Я отражалась в зеркале твоем,
в волшебные одежды наряжаясь,
и, ореолом счастья отражаясь,
светился мир, где были мы вдвоем.

Я отражалась в зеркале твоем
с удержанными тайными слезами,
не видящими выхода глазами
я из него на твой смотрела дом.

Исчезли в плоской бездне, как во мгле,
и радость, и отчаянье, и жалость,
как будто никогда не отражалась
моя любовь в беспамятном стекле.


* * *

Могло быть по-другому?
Могло, могло, могло!..
Вела дорога к дому,
где было нам тепло,

пусть ветки бились в раму
за шторою льняной…
Вела дорога к храму
твоей души больной

под призрачною сенью
надмирного пути,
и было нам спасенье
обещано почти…

И был уже оплачен
наш каждый взгляд и вдох…
Всё быть могло иначе!..
Но был на страже Бог.


* * *

От любви останутся стихи,
светлые и горестные строки
о надежде, о судьбе и роке,
всё вместив: и святость, и грехи.

Минет время всякой чепухи:
как ступали, что и как носили –
сколько притязаний и усилий! –
всё пройдет, останутся стихи.

Никакой словесной шелухи –
канет всё: и сплетни, и попреки.
От любви останутся стихи,
светлые и горестные строки.


* * * 

Я пью твои лекарства,
мне предстоит пройти
через твои мытарства
по твоему пути.

Лечусь постыдно, зная,
что грош тому цена,
что эта боль сквозная
навеки мне дана,

что нет такого средства,
и, как ни мельтеши,
а разорвётся сердце
под тяжестью души.


* * *

Ну, пусть бы длилась и томила
всем надоевшая зима,
то прихорашивалась мило,
то в клочья всё рвала сама,

но и в безумстве хладнокровна,
в плену своих дремотных благ,
и с ней бы удлинялась словно
жизнь, с бега перейдя на шаг…

А мы и тут непостижимы:
со здравым смыслом руша связь,
последние торопим зимы,
к последним вёснам торопясь!..


* * *

Не бойся, не заплачу,
не припаду к плечу,
езжай к себе на дачу,
я тоже укачу

в родимые пенаты,
где огород и сад, –
и я не виновата,
и ты не виноват.

И впрямь, опасна трата
последнего глотка,
любить «любовью брата»
верней: «Давай!» - «Пока!..»

Грехов своих не множим,
и так, и так…
Итак,
уедем, если можем,
мой дорогой дурак.


* * *

А если б знали наперёд,
что впереди всего лишь год,
мы лучше были бы, когда
в окно таращится беда?

Мы хуже были б или нет,
когда бы знали: двадцать лет
и двадцать зим ещё у нас –
почти что вечность про запас?

Но мы – не знаем. Потому
то белым днём летим во тьму,
а то во тьме озарены
дыханьем завтрашней весны.

Молчи, судьба! Молчи. Таи
от нас превратности твои,
в крови несказанным гори

и ничего не говори.


* * *

И вдруг проснуться молодою,
c одной-единственной бедою –
с неутолённостью мечты,
где ты, вернее, я и ты.
Вернее, нет тебя, а только
луны слезящаяся долька
сквозь кисею ночной пурги
и радуг смутные круги.

Несчастье первое, смешное,
когда бы ведать, что со мною
ещё случится…
Но тогда
одна огромная беда –
любовь!.. –
единственное горе.
И всё равно, чтό будет вскоре,
потом – когда-то – никогда…


* * *

Наверно, за грехи в отместку,
но вышел срок, и день прошёл:
Бог не доставил СМС-ку,
и понимаю: хорошо.

А после тяжесть мне на плечи
взвалил дремотную.
Спала.
И вот очнулась – жить не легче,
но понимаю: есть дела.

Есть даже цель, ясна задача,
а всех упрёков – краткий вздох.
И моего ночного плача
никто не слышал.
Только Бог.


* * *

Возьми себя в руки,
возьми себя в руки,
от муки, от скуки,
от злюки-разлуки
нет проще науки,
нет выше науки –
возьми себя в руки.
Возьми себя в руки!
Рецепт не из новых,
проверен, годится:
ты сердце в ежовых
держи рукавицах,
пусть горькой полынью
исходит, стеная, –
привыкнет, что жизнь
утекает иная,
привыкнет к спокойным
и мерным ударам
и станет покорным,
а попросту старым.
Возьми себя в руки,
живи по уму.
Я этой науки
вовек не пойму.


* * *

Посиди на вокзале,
посмотри на людей:
есть горчее печали,
есть обиды лютей.

Посмотри, как старухи
тянут тачки свои
из последней разрухи
до последней скамьи.

Пусть иные печали
угнездятся в груди –
посиди на вокзале.
Посиди. Посиди.


* * *

Прости меня, Господи.
Мне
            жилось и живется несладко:
на сердце непрочная латка,
усталость в согбенной спине,

и, в общем, пусты закрома…
Держал меня в неге и холе,
а воли, а соли, а боли –
сама возжелала, сама!..

За то, что иной «судия»
лишает то силы, то меры,
за то, что и с верой – без веры,
прости меня, Господи, а?..


* * *

Хотя и тут «в начале было слово»,
мир, нами сотворенный, мы таим.
А я сегодня именем твоим
то одного окликну, то другого.

Произнесу – и, покраснев, несу
такую в оправданье ахинею,
что после уж и вовсе пламенею,
от слёз першит и в горле, и в носу.

Я целый день с тобою говорю,
неважно с кем, но всё равно с тобою,
бессильно заклинание любое –
как двоечница у доски, горю!..


* * *

Сто раз на дню,
сто раз на дню:
не позвоню, не по-зво-ню!..
И – не звоню. И не звоню.
Сто раз на дню. Сто раз на дню.


* * *

Слова не те, не те слова,
я слов ждала других .
И снова кругом голова,
и я за каждый штрих

в письме цепляюсь!..
Наших дней
безумное кино,
где ты уверен: я сильней,
а я – лечу на дно!

Тебя нисколько не виня,
на каждой строчке бьюсь:
ты не боишься за меня.
Я за тебя боюсь.


* * *

Ты её не заметил?..
Хватало,
слава Богу, забот и трудов,
может быть, может быть, даже мало
было времени…
И не готов

ты заметить сию небылицу
в безнадежном своём далеке
ни в трамвайных замученных лицах,
ни в домашнем сыром сквозняке,

ни ловя фонарей многосвечность
поздней ночью в остывшем окне?..
Это мне показалось, что - в е ч н о с т ь
ни звонка, ни письма. Это мне.


* * *

Что знаешь ты о женщине?
Всё!

Что знаешь ты о женщине,
которая любит тебя?
Многое…

Что знаешь ты о женщине,
которую любишь?
Почти ничего.


* * *

Половодье. Скворцы прилетели.
У порога апрель золотой.
И семь пятниц на этой неделе
и, пожалуй, не меньше на той…

Но откроется вдруг, что зависим
в час незнаемый, час роковой
не от встреч, не от ласк, не от писем –
от известья: ж и в а! и ж и в о й!

И, мудры целый миг в самом деле,
платим самой высокой ценой
за семь пятниц своих на неделе,
даже ежели нет ни одной…


* * *

Светает. За окнами хмуро.
Вагон утомлённо сопит.
А эта влюблённая дура
уже полдороги не спит.

Ещё не вставали соседи,
ей только одной не до сна,
как будто быстрее доедет
вот так, в уголке, у окна.

Встаёт, у титана понуро
колдует смурной проводник…
А эта счастливая дура
всё смотрит в окно, как в дневник!..


* * *

Январь кончается. Январь!..
Отныне месяц наш.
И неба непроглядна хмарь,
но пляшет карандаш.

И всё реальней и милей
для нас закат зимы,
но февралей, но февралей
ещё не знали мы…

И старый мир себя новей,
но мечется душа,
хотя одной и внятен ей
полёт карандаша!