Тридцать лет назад

Я не забыл, с какой тоской,
когда была ты маленькой,
лил дождь холодный день-деньской
на купол Марфо-Марьинской,
а ты младенческой рукой
легко касалась клавишей,
и гаммы плыли над Москвой,
свинец и осень плавящей,
звенящей в чумовых пирах
полтинниками блёклыми,
скрывающей беззубый страх
засиженными стёклами...
а век летел на всех парах,
гудя бесовским полчищем,
и осыпался душный прах
багрового полотнища...

Но верою обретено,
и связано надеждою,
вилось любви веретено,
и паутинки нежные
удерживали полотно
наполненного паруса,
и билось тёмное вино
о белый мрамор Пароса!..
Текли по лезвию строки
миров противоречия,
и напевали родники
дворов замосквореченских,
что будет, веку вопреки,
расколотое – собрано
касанием твоей руки
и потаённым образом...


Снеговик

Снег ложится мантией монаршей
В кисточках сибирских горностаев;
Питер Брейгель, по прозванью Старший,
Исхудавший календарь листает;
Рождества прелюдия и фуга
Вьют узор морозного венка, –
Расскажи под музыку, подруга,
Как лепили мы снеговика.

Мы друг друга взрослыми считали,
Но зима поверить не хотела,
Кутая в серебряные шали
Сонных сосен солнечное тело,
И была минута, словно месяц, –
Вечность рассыпала снегопад,
И узор заиндевевших лестниц
Лился по холмам в Нескучный сад.

Снеговик был маленьким слонёнком, –
Очень трудно вылеплялся хобот,
И в руке дрожало стрункой тонкой
Сердце оживавшего сугроба;
Плакала в ладонь слезою талой
Смёрзшаяся варежка твоя,
А любовь ждала и обретала
Память, что живее бытия.


Ноктюрн

Спросишь ли, ночи любви памятью
перелистывая,
Как обрести просветленную мудрость,
и не расстраиваться
Ни о том, что судьба припрятала,
да запамятовала,
Ни о том, что сам разбрасывал,
не задумываясь...

Сердце наше подобно горнилу
пылающему:
Сверху копоть и шлак, но под ним
златосолнечное
Ядрышко, тёплая капля желтка,
плачущая
Летнего вечера ясными
колокольчиками...

И невдомёк иному, что самое
радостное
Нежность полной луны ловить
бессонницами,
Камешки слов на струны строчек
нанизывая,
Лишь потому, что попросила ты,
возлюбленная...


Музыка

О музыка, сестра воды,
Тревожно-зыбкое andante,
Где отражение звезды,
Упавшим с неба диамантом
Мерцая в тёмной глубине,
Преображается аккордом,
Нерасколдованным и гордым,
Как иероглиф на стене
Ещё не найденной гробницы,
Уснувшей в огненном песке,
И синее крыло зарницы
На гималайском леднике.

О музыка, сестра воды,
Прибой, терзающий плотину –
Всесилие твоей беды
Не отпущу, и не покину
Ни судорожный взмах валов,
Ни глыбы чёрных волноломов,
Где крики чаек невесомо
Летят, понятные без слов,
И чудится напев сирены,
Выкармливающей тоску,
И вечность оплывает пеной,
Скользя по мокрому песку.

О музыка, сестра воды,
Теки по зеркалам асфальта,
Смывая пыльные следы
Под восклицанье – aqua alta!
Окутывая города,
Поставленные на колени,
Узором призрачных растений,
Седыми кружевами льда;
Укачивая мёртвой зыбью
Безмолвие колоколов,
И провожая стаи рыбьи
В лазурный омут вечных снов.

О музыка, сестра воды!
Струящаяся кантилена!
Не тронь ни шпоры, ни узды,
Не знай ни глухоты, ни тлена!
Приди – провидицей слепой,
Приливом космоса и света,
В лазурь и седину одета,
Живи, душа моя, и пой!
И время разобьёт подковы
И каменеющие льды,
Летя с тобой, подруга слова,
Поющая сестра воды!


Анахронизмы

Гастроли гладиаторов. Арена
посыпана песочком из Сахары,
сигнала к бою ждет вторая смена,
сияют шлемы, словно самовары;
а те, чей номер завершен, уходят
в пыли, крови, грязище и поту,
и павших, как добычу на охоте,
прислужники на крючьях волокут.

Имперская провинция. Вандалы,
арабы, иудеи, эфиопы –
не хуже, чем в сумятице вокзалов
разбухших мегаполисов Европы.
Под наглый визг мобильных телефонов
торговцы рекламируют добро,
а в ложе восседает «vip-персона» –
сам прокуратор, член политбюро.

Среди квадриг лоснится белый хаммер
любимца публики, певца и мима,
и продавщица роз в пурпурной гамме
горит и тает, проплывая мимо...
Сканируют жрецы телячью печень,
смакуя желчь последствий и причин,
и потаённо возжигает свечи
для вечности –
                  Аврелий Августин.


***

Не веди меня на пиршества,
на поклон медам грядущим,
не зови хмельными виршами
развлекать гостей жующих;
между символом и сущим
пустословие сотри,
чтобы пели в райских кущах
алконосты – до зари,

до пожара, где расплавится
звёздно-снежное цунами,
и сгорит кометы палица,
занесённая над нами,
и укроет пеленами
долгожданная роса,
и родными именами
отзовутся голоса.

Это главное, а прочее
пусть гурманы допивают,
золотые многоточия
запекая в караваи...
До последнего трамвая
пять минут и пять шагов,
да зарница грозовая
у блаженных берегов.


***

Английский клуб. Печальный Чаадаев
уже не пьёт ни пунша, ни клико.
Когда в соседях видишь негодяев,
остаться благодушным нелегко.
Приходится дышать со всеми вместе,
аккумулируя чужую боль,
и отголоском прогрессивной вести
сгорает иноземный алкоголь
в мозгу, давно исследованном свыше,
официально взятом в «жёлтый дом»,
в груди, что так стенокардийно дышит
над каждым допетровским кирпичом,
что не тогда, не так, не там уложен,
и может дать лишь горестный урок
для человечества… Помилуй, Боже,
за европейский взгляд и русский рок.

Тем временем сквозь ночь и Бологое
пыхтящий поезд мчится из Москвы.
Исполнено решение благое,
и шпалы от Неглинной до Невы
уже воспеть готовится Некрасов,
оплакивая кости мужиков...
Шпангоуты петровского баркаса
напряжены, как рёбра бурлаков…
Здесь тиранию видят в каждом шаге,
чахоточно рыдая и смеясь,
и путь не гладок даже на бумаге,
а впереди всё непролазней грязь…

Из нашего прекрасного далёка,
как память о любви, они милы
и дороги. Приглажена жестокость,
глупейший сор позаметен в углы,
культурный слой промыт, рассортирован,
и с этикеткой каждый экспонат
лежит цветком в гербарии былого,
давно утратив прежний аромат.
Профессора авторитетно скажут,
кто прогрессивен был, кто – ретроград,
и мы, не различая тушь и сажу,
кладём в копировальный аппарат
листы иллюзий, палимпсесты мнений,
перемешав натуру, дух и быт…

А родины необъяснимый гений
всё так же и ликует, и скорбит.


Миро

                             Леониду Колганову

На губах синайский мёд,
корка хлеба на ладони,
а под сердцем тает лёд,
да храпят хмельные кони!
Под висками бой копыт,
и набат в грудинной клети,
и душа уже не спит
на рассвете в Назарете.

В полведра глоток судьбы
до звезды на дне колодца,
до петли и до сумы –
на колени, и клянется
белым платом бересты,
звёздным ковшиком зенита,
да крамолой красоты
громозвучного гранита,

со струны срывая страсть
прямодушием пророка...
Только б сердцу не упасть
с высоты любви и рока!
Окна настежь, дверь с петель,
ослепительные муки,
и позёмкою – постель,
и кольцом – родные руки!

И туманятся глаза,
словно слёзы оросили
вековые образа,
воплощение России...
Это плач сосновых плах,
откровение – в отраде!
Это миро на губах
на закате в Цареграде.


Твоя любовь

Твоя любовь как девочка во храме,
коснувшаяся мрамора колонны,
внимающая высям, где бездонны
органные хоралы над хорами.

Твоя любовь как лепесток на шраме
израненной земли, чьи мегатонны
лежат пушинкой на руке Мадонны,
нетленной над костями и кострами.

Твоя любовь - калиновые грозди,
алеющие как бутон стигмата
в ладони мира, пригвождённой болью.

Твой белый ангел зажигает звёзды,
и, пролетая над земной юдолью,
слезу роняет на лицо солдата.


Фантазия на тему Блейка

В поленнице узнать иконостас,
розарием увидеть лепрозорий,
вкусить упокоение в позоре,
и арфу слышать, словно трубный глас...

Найти слова - как нищему атлас,
слепому - перламутровые зори,
калеке - предводительство в дозоре,
разбойнику - Нерукотворный Спас!

И не нужны ни крылья, ни просторы,
ни золото морей, ни гор гранит,
но только чудо любящего взора.

И слышит Бог с немыслимых орбит,
как чашечка цветка из кучи сора
растет, и со Вселенной говорит.