Пойду бродить по небу босиком…
 
Пойду бродить по небу босиком.
Кузнечиками звезды из-под ног
Выпрыгивают. С лунным молоком
Большую крынку август приберег
И угощает. Пью. А по губам
Веселых капель зачастил пунктир.
Мне хочется еще один стакан.
Но молоко пролилось в спящий мир,
Оставив ярко-желтые следы
На листьях кленов. Августу смешно,
Он завтра дождь пригонит: без воды
Не отстираешь пятен все равно.
И месяц подливает молока,
Указывая мне за окоем:
Там тучи, нагулявшиеся днем,
Почесывают черные бока.
А время робко слушает цикад.
Так много их вокруг, что ночь поет.
Жаль, ноги утомленные гудят,
Предупреждая осени приход.
 

Бог - старенький сторож в небесном саду…
 
Бог - старенький сторож в небесном саду -
Гремел колотушкой, покрикивал грозно,
Он август созревший задел на ходу.
Как яблоки, сверху посыпались звезды
В упругую нежность махровой травы
Прозрачное утро едва наступило.
Уставшее за ночь, бледнело светило,
Еще не успев преклонить головы.
А я, обжигаясь прохладной росой,
Небесный ранет собирала в корзину:
Друзьям пригодится в суровую зиму.
Вы пили когда-нибудь чай со звездой?
 

В тетрадях осени дожди…
 
В тетрадях осени дожди линуют полосы косые,
С кленовых скомканных листов стекает золото чернил.
Слова сплетаются в стихи чарующие, колдовские.
Всю эту осень, как сонет, наверно кто-то сочинил.
А ней начало и итог - как путь проложенный без лоций,
Как поиск смысла бытия и таинства ночной тиши.
Поэзия - не сумма строк, а высший пилотаж эмоций,
Способных мир воспламенить накалом собственной души.
Секунды жизни коротки, но бесконечна цепь гармоний.
И быть поэтом на Земле - всегда особенная честь.
И нам судьба свои стихи вписала линией в ладони,
Чтоб мы ее черновики смогли когда-нибудь прочесть.
В тетрадях осени дожди...
 

Этот город печальный и юный …
 
Этот город печальный и юный
С рыжиной одуванчиков первых
То ласкает души моей струны,
То, сорвавшись, играет на нервах.
Он стихи сочиняет к рассвету,
Строки улиц сплетая хореем.
Он сегодня проснулся поэтом
И бузит. Я его пожалею.
Знаешь, город, и я, как немая,
Слово в рифму ищу всю неделю.
Потому-то твои понимаю
Фонари, что глаза проглядели.
Все приемлю: и ритмы, и строки,
Многоточьями площади эти.
А поэты всегда одиноки
Среди многих поэтов на свете.
 

Мастер и скрипка
 
Что-то было не так в той, измучившей Мастера скрипке.
Он проснулся. Голодная ночь доедала свечу.
И опять чертежи и промеры, и поиск ошибки,
От которой хрипит инструмент, прислоненный к плечу.
Узловатые пальцы ощупали теплую деку,
Попытавшись найти перепад гениальной кривой,
Дабы скрипка его, подчиняясь руке человека,
Богом созданный мир освятила земной красотой.
Сколько раз он во сне слышал эти шафранные звуки!
Сколько лет наяву был мучительной тайной влеком!
Как уставшая девочка, скрипка просилась на руки
И, прижавшись к нему, лопотала густым шепотком.
Он усердно молился, у Бога ища откровенья,
Признавая Гармонию центром Вселенских забот,
И желал одного, и для скрипки просил исцеленья,
Чтоб запела она, выплетая узоры из нот.
Он испробовал все. Даже больше. Но надо признаться,
Не почувствовал тонкий единственно верный момент.
Посмотрел на нее и погладил: "Пора расставаться.
Может, кто-то иной изготовит другой инструмент".
Самым острым ножом он проткнет неподатливость деки
И уставшее сердце - не принятый музыкой дар.
Но рука отскочила, со скрипкой прощаясь навеки,
Нанеся ей повторно отчаянный жесткий удар.
Что за стон из-под струн, преисполненный страсти и муки?
"Скрипка, девочка, ты ли вместила все краски Земли?!"
И протягивал Мастер впервые дрожащие руки,
А у прорези в деке соленые звезды текли.
 

Наберу в ведро перезвон дождя
 
Вскипячу грозой молодой июнь,
Заварю траву и, тебя щадя,
Не вложу в питьё горьковатый вьюн,
Поднесу тебе дорогой бальзам,
Чашу редкостной пряной сладости.
Убедишься сам: в наслажденье нам
Зацвели вокруг травы радости.
Ты таких цветов прежде не встречал,
Чтоб взошли они - счастье надобно.
Позвони друзьям, пригласи на чай,
И поделимся нашим снадобьем.
 

А утро начиналось, как всегда…
 
А утро начиналось, как всегда,
Метаньями меж кухнею и ванной,
И слышной от соседей речью бранной
О том, что в кране кончилась вода.
Яичницей, сгоревшей невзначай,
Косметикой, наложенной неловко,
Толпой людей на каждой остановке,
Штурмующих троллейбус и трамвай,
Плакатами "Изменим старый быт!",
Развешанными над привычной трассой...
И вдруг тобою сказанное: "Здравствуй!" -
И мир качнулся и сошел с орбит.
 

Мне осталось недолго
 
Мне осталось недолго. Я скоро умру от любви.
Это чувство в душе проросло и дало метастазы.
Доктор был удивлен утомленною рифмой в крови.
Он с таким проявленьем еще не встречался ни разу.
Ты – лекарство мое, что действительно может помочь.
Принимать ежедневно, пожизненно, внутрь и наружно…
Доктор пишет рецепт. За окошком сгущается ночь.
Но аптека закрыта, а все остальное – не нужно.
 

Я - зеркало. Я возвращаю свет
 
Я - зеркало. Я возвращаю свет,
А вместе с ним улыбки и кривлянья.
Смешно смотреть на то, как с резвых лет
Вы силитесь привлечь мое вниманье
И чаще отражаться. Вы горды
Своею красотой и юным веком,
И верою в бессмертье человека,
И в то, что можно с зеркалом на ты.
Потом вы реже ищете во мне
Себя. И начинает мне казаться,
Что вы уже устали отражаться,
Охотнее стоите в стороне.
Вы стали шаркать мимо и бочком.
Я покажу, кто вы на самом деле.
Ну, что, мой ненаглядный, поглядели?
Ну, где же вы? Мне душно под платком..
 

Бабочка
 
Сказал ты: "Прощайте, мадам Баттерфляй!"
И я полетела, расправивши крылья.
А ветер стелился осеннею пылью.
И было мучительным слово "прощай".
Но окна твои излучали тепло.
Казалось, за ними спокойно, уютно.
О, как безответно, о, как безрассудно
Разбить я пыталась тугое стекло!
А мир был огромным, холодным, чужим
И горьким от кем-то сжигаемых листьев.
И только большие, тяжелые кисти
Призывно алели на ветках рябин.
И я к твоему прилетала крыльцу,
Как призрак давно отзвучавшего лета,
Любовью твоею ничуть не согрета,
Стряхнув, словно снег, золотую пыльцу.
И пусть за дверьми у тебя благодать,
Несет меня осень, как листик рябины.
Прости, мой хороший! Прощай, мой любимый!
Я больше не буду к тебе прилетать.
 

Ломбард любви
 
То, что дорого мне, называлось: любовь.
Я сегодня ее заложила в ломбард.
Средь старинных гравюр, бриллиантов и карт
Она смотрится скромно в фольге голубой.
А оценщик - пузатый, картавый, рябой -
Говорит мне с издевкой: "Скажите, мадам,
Разве это товар? Разве он ходовой?
Я Вам больше десятки, поймите, не дам".
"Как десятка?!" А впрочем, уже все равно.
"Говорите десятка всего? Ну и пусть.
Сколько в маркете стоит сегодня вино?
А дешевле? О, Господи, и не напьюсь!"
Я червонец замызганный прячу в карман
И квитанцию мятую рядом кладу,
Понимая отчетливо: самообман,
Я второй раз сюда никогда не приду.
Где-то там, на углу, звуки скрипки горчат.
И у ног музыканта - открытый футляр.
Я десятку бросаю ему сгоряча -
Безответной любви обжигающий дар.
 

То коньяк, то бальзам подливаю себе понемножку…
 
То коньяк, то бальзам подливаю себе понемножку,
Потускневшее фото в альбоме опять тереблю,
О пузатый кофейник озябшие грею ладошки,
Но к чему прислонить бы промерзшую душу мою?
За окошком октябрь философствует, словно Гораций,
Отзвеневшим дождем об ушедшем июне скорбя,
Под горчащую взвесь угасающих ревербераций
Во Вселенной души, где давно не хватает тебя.
 

Я жила в этом городе тысячелетья тому…
 
Я жила в этом городе тысячелетья тому.
Там, где ныне церквушка, Дагона стояла храмина.
Я была влюблена и доверить могла лишь Ему
Эту девичью тайну, молясь о рождении сына.
Босиком на камнях, чтобы ночь поглощала шаги,
Тьмой укутавшись плотно, стояла под сводами храма
И взывала к Нему, и просила Его: "Помоги!",
На холодном полу отбивала поклоны упрямо.
А под утро едва покатилась по травам роса,
В слюдяные оконца пробились лучи золотые,
Трепеща от волненья, взглянула Дагону в глаза.
О проклятье небес! Идол слеп и глазницы пустые!
Я разбила божка, с пьедестала Дагона столкнув,
Я крушила в сердцах все, что под руку мне попадало.
Ах, никчемный болван! Как он подло меня обманул,
Ведь увидеть не мог все, о чем я его умоляла!
Много минуло лет, но я помню историю ту,
Потому никогда не молилась ни в церкви, ни в храме.
Я смертельно боюсь, я увидеть боюсь пустоту
Там, где должен быть Бог с голубыми земными глазами.
 

Магдалина
 
Ты говорил, что есть любовь иная:
Высокая и чистая вполне.
И та любовь, какую я не знаю,
Под твой рассказ стучалась в сердце мне.
Ты говорил о вере и о Боге,
Но вспомнила я, прошлое кляня,
Как ты один у старой синагоги
Среди толпы вступился за меня.
И с этих пор мне ежедневно снится,
Что и в веках не избегу молвы.
Хоть для тебя я только ученица
Не самая хорошая, увы.
А вот сегодня снилось мне иное.
Как горько воплощается мечта:
Я назовусь на миг твоей женою,
Чтоб разрешили снять тебя с креста.
 

Мадонна
 
Белый мрамор моей души
Отогрев теплотой ладони,
Легким трепетом нежных рук
Обозначив овал лица,
Ты ваять меня не спеши,
Придавая черты мадонны,
Дай прочувствовать сладость мук,
Мук рожденья из-под резца.
Ты создашь меня на века,
Ты подаришь мне бесконечность,
Чтобы время игривым псом
Где-то рядом у ног легло.
Но, прошу, не спеши пока
И подумай: зачем мне вечность?
Мне ведь нужен обычный дом
И любовь, и твое тепло.
 

Ночь перед дуэлью
 
Уже окончен бал,
Разъехались кареты,
И музыкант в футляр
Вложил виолончель,
И опустевший зал
Под всхлипы менуэта
Торжественно молчит,
А завтра ждет дуэль...
А рядом на столе
Чернила и бумага,
И тает за окном
К заутрене звезда.
Строка пришла на ум,
Но до утра два шага,
И скоро призовут:
"К барьеру, господа!"
Простите, Натали,
И дети, и Россия,
Что вас не уберег
От горестных потерь!
Да только у меня
Роднее и красивей
На свете - никого,
А завтра ждет дуэль...
 

Как больно бьем мы тех, кто нам всего родней…
 
Как больно бьем мы тех, кто нам всего родней,
От глупости своей их не оберегая,
А время, подобрав ошибки прежних дней,
У дорогих могил нас памятью стегает.
И горько, что нельзя поворотить назад
Туда, где мир пророс нежнейшими словами,
Где тает вкус обид и согревает взгляд,
Умеющий прощать содеянное нами.
 

Поверишь ли…
 
Поверишь ли, приснилось мне однажды
(И ты случайным это не зови):
Страна, своих не любящая граждан
На паперти молила о любви.
Бомжихою к церковному подножью -
Нетрезвая, уставшая от драк,
Заискивая перед молодежью -
Приволоклась выпрашивать пятак.
Рассказывала, что была красивой,
Свободною и гордою была,
Историей - ворованною ксивой -
Оправдывала прошлые дела.
Не извинялась, матерясь безбожно,
Срамным лукавством оскверняя храм,
Ощупывала взглядом осторожно
И снова о любви твердила нам,
О том, что - мать, к тому же - героиня.
Да вот беда: опоры в детях нет.
И повторяла всуе Божье имя,
Протягивая руку для монет.
Выпрашивала чувства, словно милость,
Прикидывала, что доход немал.
И громко и неискренне молилась
О тех, кто жалость медью отсыпал.
 

Письмо Горацию
 
Как и прежде, Гораций, в почете лишь деньги и власть.
Человечности суть до нуля обесценило время.
И удачлив лишь тот, кто сумел незаметно украсть,
И кого на престол посадило бездумное племя.
Правду можно купить. И Фемида, увы, не строга.
И любовь - лишь товар. И не знают величия духа.
Мог ли это не видеть теряющий зренье Дега?
Мог ли это не слышать Ван Гог, отрезающий ухо?
Это странная жизнь, где вещичек накопленных воз
Называют "добром", не изведав душевных сомнений.
Ах, Гораций, ответь: неужели мы только навоз
Для расцвета иных, приходящих сюда поколений?