***

Там арбатские слепые переулки,
Там высокие лепные потолки,
Сгусток писем в лакированной шкатулке,
Роговые довоенные очки.

Детских праздников нуга, фольга и тайна,
Первый обморок Щелкунчика в Большом,
Ель у дома в серебристом горностае
Под медведицы серебряным ковшом.

Из провинции бесчисленные гости –
Незнакомые, знакомые, родня,
Там диван-кровати старческие кости
В бок покалывали ласково меня.

Там улыбчивое фото непрощеной
Хрупкой женщины в кармане боковом,
Там в четвертом поколении ученость
С обреченностью в тандеме роковом.

Я люблю, когда сменяются звонки
В трубке голосом простуженным и гулким.
Там высокие лепные потолки,
Там глубокие, как память, переулки.

***

Сколько этих студенческих братий,
Время за плечи обхватив,
С общежитских скрипучих кроватей
Хохотало, галдя, в объектив...
Поговорки их знаю дословно,
В их проделках, как в озере сом,
Курсовых их курсивчик неровный
Мне давно и сердечно знаком,
Их обед за семнадцать копеек,
И сосиски тебе, и компот,
И пельмени из пачки - к портвейну,
Если вдруг с кондачка повезет,
Их любови - то грипп, то ангина,
Что казалось на миг, то навек,
Что навек, то золою грачиной
Осыпалось на сахарный снег.
Победители и бедолаги
Обступили девицу с веслом -
Те давно уж в небесной общаге,
Этих жизнь закрутила узлом.
Хорошо, что успели обняться...
Истекает последняя треть.
Век двадцатый. И времени - двадцать,
Не удастся ему постареть.
***

А мама не хочет про сырость и гниль,
Про темень барака.
Она еще помнит тугие клешни
Всеядного страха,

Томительный голод во время войны,
Конверт похоронки,
Листок, оставлявший от жизни родных
Глухую воронку,

И зятя приезды. Глаза-полыньи
Угрюмого Мойше,
Остатка большой, работящей семьи,
Расстрелянной в Польше.

Учительство в богом забытом краю,
Замызганный город,
И очередь - гибкую эту змею,
Обвившую годы.

Из роскоши - старую тушь для ресниц,
И прямо со склада,
Румынский, на пуговицах, синий джерси –
Один на декаду.

Она еще помнит вокзальных верзил,
Ночную таможню,
Когда из баула подушки тащил
Чиновник вельможный...

И, мирно плеснув минералки в стакан,
Почти виновато,
Читает свою Франсуазу Саган
И Кристи, Агату.

***

А я плачу за то, что не вступилась
За старика, стоявшего у стенки
В желтушном колотящемся вагоне
Привычного бакинского метро.

Отчаяньем захлестнутое утро,
Как осень - до последнего листа
Деревья, оборвало все маршруты.
В вагонах проверяли паспорта.

И я, как все, протягивала паспорт,
Я - не армянка, хоть дрожит рука,
Пока в углу под света перепляски
Ногами колотили старика.

Я выбрала - уехать, чужестранство,
Сменить больные войнами места,
Но и вдали, с завидным постоянством,
На стол ложатся старые счета,

И я плачу - за то, что не вступилась
За старика, стоявшего у стенки
В желтушном колотящемся вагоне
Привычного бакинского метро.

Баллада о перышке

И когда прояснилось, что мир наш сошел с ума,
И когда оказалось, что стыдно в глаза смотреть,
И строчит из угла не перышко - автомат,
Невозможно перышку стало в ночи скрипеть -

Про тугую колючую проволоку ветвей,
Про ползучую черную глину осенних троп -
Если рядом опять отстреливают детей,
И ложится в осеннюю землю за гробом гроб.

Как из скважины нефть, хлещет ненависть, шелестя,
И по всем широтам безбожный огонь горит.
Невозможно перышку петь под накрап дождя,
Невозможно ему скрипеть... Но оно скрипит.

Обьяснение
"Что вы лезете: Европа да Европа!
Возьму и открою другую страну".
Маяковский, "Христофор Колумб"

Не с первого взгляда, не с трапа, не с ходу -
С разлада, надсада, с изнанки, с исподу...
Вошла в мои помыслы позже, чем надо-
Новейшей истории дерзкое чадо.
Не сразу, с тележками, в утреннем дыме,
Твои сумасшедшие стали родными,
Не вдруг мою грудь прокололи несмело
Подветренных сосен амуровы стрелы.
Твои города - не спеша, постепенно,
Меня провели за кулисы, за сцену,
Oставивши в силе иные законы,
Меня допустили в свои павильоны.
Позднее пришло обобщение сходства-
Твоя красота рождена из уродства.
Язык твой облекся значеньем не сразу-
Шипение речи? Кипение джаза?-
Уайльдовский пир на Шекспировом блюде-
Чужой и великий, таким и пребудет.

***

Слова как мячики, как мячики,
Отскакивают и звенят,
А было время - я их клянчила,
Других не требуя наград.

Наверно, дни такие выдались -
Не по-осеннему сухи,
И их значенья просто выдохлись,
Как незакрытые духи.

***
Балкон и зеркало напротив - в полстены,
А в нем природы лик неугомонный,
А в нем такие дерева возведены,
Плащи их так клеенчато-лимонны,
Такой воздушный свадебный наряд
Весною примеряют лавровишни,
Что и меня, пожалуй, примирят-
Еще на этом свете - со Всевышним.

Из цикла «Служенье Муз»

1. Пианист, или Нетемперированный клавир

Ни клавишей, ни нот, ни тени партитуры.
... Он смотрит в потолок на смутные фигуры,
Там вьется Страшный Cуд, дрожит вода в стакане,
Там грешника ведут в позорном одеянье,
Там щуплый прокурор обидчив и простужен.
... Он смотрит в потолок, и зал ему - не нужен.
Там девушку обнял в подъезде зябком парень,
У ней глаза-миндаль, и скрипочка в футляре,
И ждут ее вдали империи задворок,
Провинции столиц - и весь неон Нью-Йорка,
Но тот, кто будет ждать, разогревая ужин,
В бетонных шалашах - окажется не нужен.
... А завтрашний концерт запутает картину,
Лелея белый свет, как грошик - нумизмат,
И фуга, может быть, иначе выгнет спину,
И может статься так, что грешника простят.

2. Темы

А эту тему он не трогает,
Вплетая мастерски в сюжет
Козырных татей с козерогами,
Кровь отирающих с манжет.

В романах купола не золотом
Укрыты. Сдержанней зима,
Высокомерным дышат холодом,
В канал уставившись, дома,

Иные в них мелькают женщины,
Ландшафту ровному под стать.
Той, с гениальной сумасшедшиной,
В его романах не сыскать.

Он позабыл названье адреса,
Он избегает этих троп,
Он слишком долго был, как градусник-
Озноб и жар, и вновь озноб.

Он не приходит в эту комнату,
Где щупы фар и шорох шин,
Где на земле, в рубашке порванной,
Лежит его убитый сын.

Памяти белой эмиграции

Город университетский, континент американский,
На полу ковер персидский, на стене московский вид,
И хозяин по-немецки, чуть трудней по-итальянски,
И свободно - по-французски, по-английски говорит.

Русский - правилен и строен, и акцент не слишком явный,
Два старинных польских рода, две короны, два герба,
Алый бык и лавр зеленый, три подковы - православна
Узкогубая мадонна, темноликая судьба.

Не скупилась на скитанья, на признанье, на заботы,
На несуетность желаний, на приметливость пера,
Только старости покойной пожалела отчего-то,
На уют больничной койки неоправданно щедра.

Длинноногие гвоздики на умолкнувшем рояле,
Тускло вспыхивают книги, пряча время между строк,
Мы так долго говорили... Мы еще не начинали.
Дети русский позабыли. Может, внуки - с ними Бог.

***

Прага, брага, пражский торт,
Взбитый камень,
Ливня стихшего ликер
Под ногами.
Волн у моста перекат
Карамельный.
Шестьдесят восьмого яд -
Не смертельный.
Посторонним он горчит
Кардамоном,
В глазированный бисквит
Запеченным.
И гурманам - не гробы,
А гоненья,
Несварение судьбы
В поколеньях.

***

А бывают такие моменты -
Неминуемо близится мель,
И охота ребристой монеткой
Закатиться тихонечко в щель.
Как из сумки, из времени выпав,
Отлежаться в пуховой глуши -
Ни шагов, ни биений, ни скрипов,
Ни звонка, ни руки, ни души.
Но потом, в полновесном июле,
Отыскаться почти невзначай,
Чтоб обдули, орлом повернули
И бармену швырнули на чай.

***

Жестковато засыпать
На продавленном диване,
Трудновато отыскать
В продырявленном кармане
Пуговицу или ключ
На серебряной цепочке,
Или треснувший сургуч,
Или нож кривой заточки.
У дивана - рвань обивка,
Но, старье и бахрома,
Как он пах… Микстурой липкой,
Душным "Шипром" и "Climat",
Арктикой "Двух капитанов",
И ореховой халвой!
А какие сны витали
Над пружинами его,
Как, боками сны толкая,
Шел катренов караван...
Вот и жизнь моя такая,
Как продавленный диван.

***

Не схоронено, не заброшено,
Не на исповедь, не к врачу -
За метафорой, как за кошкою,
Вниз по лестнице полечу.

Дверь подъездная всхлипнет тоненько,
Не откроется - вот он, ключ!
Ты, беглянка, сегодня поймана,
Дело сделано. Не мяучь.

***

О, эти женщины Булгакова,
Московских весен Маргариты,
Они молились, но не плакали,
Не из таких материй сшиты.

Одна несла пионы желтые,
Другая ключик от подвала
Хранила в сумочке с защелкою,
А третья по ночам летала.

Трамвай катил по рельсам масляным,
Круша ведущих и ведомых.
Три женщины любили мастера -
И были с Воландом знакомы.

Сан-Франциско

А город как город,
Не хуже, не лучше,
И поднятый ворот,
И смятые тучи,
И перст небоскреба,
И щебет трамваев,
И тайная робость
Туманных окраин,
Огнями лоснится -
Ну чем он виновен,
Что город каспийский
Кочует со мною.
Тот пыльный и душный,
Где улицы волос
По крепости кружит,
Бульваром подколот,
Тот необратимый,
Тот непреходящий,
Где запах у дыма -
Горячий, лавашный.
... Бреду меж парковок
Вдоль улиц горбатых,
Как верная слову
Невеста солдата.

***

Не зрелость, пожалуй, а спелость-
Обжился в холодной судьбе,
И что-то саднящее спелось,
И ты беспощадней к себе,
Но все ж до поры урожайной
Раскачивать веточку впрок,
Пока твой читатель случайный
Рассмотрит сквозь изгородь строк
Не рифму внутри и на стыке,
Не свергнутый класс запятых,
А времени темные блики,
Неверные лики святых.

Моим книгам
Никаких там читалок, публичек,
Вы - кирпичики жизни моей,
Вы со мною пребудете лично
До конца моих дней.
Вот Макбета четвертая сцена...
Маргарита парит на метле...
Вы - совсем не такая уж ценность
В эту пору, на этой земле.
Рассказать, как застоя икринку
Грел, сжигая до дыр пуловер,
В муравейнике черного рынка
Раздобытый за сотню Флобер?
Как бежалось - с поджаростью гончих,
Наконец-то напавших на след,
Обменять на заветный талончик
Пожелтевшие кипы газет,
Как во тьме шебуршали засовы,
И горел, задыхаясь, ночник-
Как поил своим холодом совьим
Самиздата строптивый родник?
Мои прежние книги остались
В той стране - ее нету на свете.
Вы - другие, из глянцевой стаи,
И мне некому вас завещать.
Иногда, поздний гость, вас приметив,
Узнает на предмет почитать.
Я чуть-чуть постою, повздыхаю,
Переплеты в ладонях вертя,
Но конечно даю, отпускаю,
Словно к бабке, на лето - дитя.

В.
Память, как подол, подрублена.
Лета жаркие и многие,
Те года текли округлые,
Будто бы холмы пологие,
А теперь летят - отвесные,
Страшно заглянуть, Володенька.
Вот уже мои ровесники
За себя берут молоденьких,
Вот уже местами мечутся
Пассажиры и водители,
Вот застыли перед вечностью
Беззащитные родители.
Вот уже в стихи упрятаны
Крохи веры и безверие,
В нас с тобою кровь двадцатого
Под загаром двадцать первого.
А под кожею, что лупится,
Нежная, пломбир-мороженое.
Дети порют наши глупости
Топая своей дорожкою.