Многие знакомые относили его к разряду коллекционеров, считающих своим долгом год за годом приумножать виртуальный список разбитых женских сердец. Но это было несправедливо. Напротив, любая особа противоположного пола казалась Останину бездонным кладезем удивительного и непостижимого, отчего стоило ему зацепиться за одну - и все остальные надолго переставали существовать для него, автоматически перетекая в категории умозрительные и эфемерные. Неудивительно, что он старался покрепче держаться за каждую очередную свою пассию. Впрочем, толку от этого старания не было ровным счётом никакого. Так сложилось (точнее, так складывалось всякий раз, невзирая на попытки противодействия с его стороны) - женщины первыми бросали Останина, оставаясь как бы не познанными до конца. Не угаданными и не прочувствованными в полной мере.

Жизнь устроена до смешного рационально. Мало-помалу приручая нас и подкармливая своими скупыми удовольствиями, она бесхитростно кроит наше сознание под себя, словно грубо выделанную ткань; и неизменно добивается искомого усреднения любой экзистенции... Это в полной мере можно отнести к Останину. Женщины уходили от него, нисколько не исчерпанные, - порой (так ему казалось) почти незамутнённые, и Останин постепенно привыкал.

Разменяв четвёртый десяток, он уже не видел в этом большой драмы - напротив, находил своеобразную прелесть в подобном развитии сюжета. Ведь раз за разом у него появлялись новые возможности вволю ностальгировать, вспоминая чудные мгновения не скованного брачными условностями интима (а они были, были!) и версифицируя о том, сколь прекрасно всё могло бы сложиться у него с любой из канувших в прошлое подруг... Вероятно, присутствовала в этом некая примесь мазохизма: смирив гордыню и приняв равнодушный вид, словно старый опытный maguereau*, отдавать в пользование неведомым самцам тех пташек, которых сам ещё недавно холил и лелеял - а скорое появление рыщущих повсюду в поисках свежатинки самцов не вызывало сомнений, ведь женщины не существуют сами по себе, они лишь переходят из рук в руки. И ещё в глубине души Останин понимал: человеческие желания текучи и способны принимать форму любого сосуда, в который они помещены... Он не противился естественному ходу вещей, и до поры это делало его жизнь простой и необременительной.

Но к Жанне он неожиданно прикипел. Хотя она-то как раз подходила для этого меньше всего. Во-первых, между ними существовала большая разница в возрасте: ему - тридцать пять, а ей - только двадцать. Во-вторых, они были совершенно разными людьми. Он, пусть и не без остатков прежней донжуанинки в характере, но во всём остальном вполне адекватный гражданин, с хорошей работой переводчика в крупном издательстве, с размеренно-предсказуемым ритмом жизни и, соответственно, со множеством устоявшихся взглядов и привычек. Она же - экстравагантная, переменчивая, не умеющая прожить ни дня без того, чтобы не удивить каким-нибудь неожиданным и подчас абсолютно необъяснимым поступком.

Быть может, в этом и заключалась вся магнетическая притягательность её натуры? Однозначного ответа на данный вопрос в рациональном сознании Останина не вырисовывалось, как он ни старался. Чего хорошего, например, если твоя молодая подруга просыпается зимним утром и говорит, что хочет шампанского с клубникой, а когда ты, смотавшись в супермаркет, как preux chevalier*, как форменный идиот, приносишь ей желаемое, заявляет: клубника - это просто мимолётный каприз, и совсем не обязательно было его выполнять, а вот что ей сейчас по-настоящему нужно - так это покататься на санках! Нет, ты, чертыхаясь про себя, конечно, идёшь к соседям, у которых есть сын-дошкольник, выпрашиваешь у них санки на часок-другой, но затем, когда везёшь её по улице, она замечает на себе удивлённо-насмешливые взгляды прохожих, и её осеняет новая идея: надо срочно ехать за город и устроить там пикник. «Вдвоём, у костра, на девственно-чистом снегу, - оживлённо щебечет она, - мы очистим наши души, а потом займёмся любовью - прямо там, среди белого безмолвия, как античные боги на вершине Олимпа!» Тебя подобная перспектива не слишком вдохновляет. Тем не менее, вы спешно собираете рюкзак, ловите на улице частника и за солидную мзду направляете его шипованные шины в требуемом направлении. Автомобиль то наматывает на колёса стремительные метры городского пространства, то лениво дрейфует в дорожной пробке - однако до намеченной цели вы не доезжаете, ибо на полпути ветер во взбалмошной головке Жанны меняется: она требует немедленно высадить вас возле краеведческого музея (вы как раз проезжаете мимо него); и ты - между прочим, с тяжеленным рюкзаком за плечами - вынужден сопровождать её по залам упомянутого заведения. И это лишь из-за того, что она вспомнила, как в школе их водили сюда на экскурсию, и она вместе с одним мальчиком, отстав от класса, впервые здесь поцеловалась.

Ещё Жанна вполне способна целый выходной в обнажённом виде принимать солнечные ванны на балконе, ввергая в экстатический гнев всех ветеранов труда, живущих на верхних этажах, а заодно прививая их внукам, этим взращённым на компьютерных играх прыщавым бройлерам, тягу к задорному пионерскому вуайеризму и незабвенной Дуне Кулаковой... Она может пожелать ехать на птичий рынок, чтобы купить кошку - но вместо неё приобрести пару хомячков, которые вскоре начинают бешено плодиться и в один прекрасный день, сбежав из клетки, переселяются из твоей квартиры в вентиляционные трубы, где затем совершают демографический взрыв и принимаются терроризировать весь дом... Ей ничего не стоит, прогуливаясь по Арбату, зазвать в гости юных художников, и ты, несмотря на то, что у тебя на столе лежит горящий перевод французского любовного романа, вынужден помогать Жанне устраивать молодёжный сейшен для публики, среди которой, как выясняется впоследствии, лишь один скромный паренёк имеет прямое отношение к изобразительному искусству, а остальные оказываются случайными пэтэушниками, не умеющими связать и трёх слов без филологических изысков в форме обсценной лексики. Компания контрабасится у тебя в гостях всю ночь, перманентно норовя впасть в свальный грех где-нибудь на кухне или в ванной, а наутро ты обнаруживаешь, что из дома вместе с вашими ночными лаццарони «ушли» разные мелкие вещицы, недорогие, но привычные, а потому милые сердцу безделушки - впрочем, даже это уже не способно омрачить твоей радости по поводу внезапно воцарившихся в квартире тишины и покоя...

Останин не переставал удивляться, откуда у него берутся моральные силы выдерживать все закидоны Жанны.

И вот - она его бросила.

Казалось бы, ничего фатального не произошло. Всего лишь ещё одно расставание с женщиной. Жизнь должна была вернуться в прежнее русло и покатиться своим чередом, как это случалось уже не раз. Тем паче, что в глубине души Останин понимал: Жанна ему совсем не пара. Слишком заметное несходство характеров было у них. Да и разницу в возрасте никуда не денешь. Лет через пятнадцать-двадцать он станет малопривлекательным, возможно, не очень здоровым пожилым мужчиной; а она как раз войдёт в пору расцвета, достигнет самого пика женской сексуальности. Ясно, что разрыв между ними являлся заранее предрешённой данностью, c’est la vie*, совсем не надо быть авгуром для прозрения подобных простых вещей... Никто не в силах спорить с судьбой.

Но эти доводы простой житейской логики не утешали, ибо чувства логике неподвластны... Останин любил Жанну. Он прожил с ней полтора года и ощущал себя уже практически семейным человеком.

А теперь всё рухнуло.

Она ушла к какому-то спортсмену, её ровеснику. Позвонила по телефону и сбивчиво объявила Останину, что «влюбилась в одного мальчика» - дескать, пусть «котик» на неё не обижается, он хороший и всё такое, но чувству не прикажешь...

Он ждал, что она придёт хотя бы за вещами, и тогда, возможно, удастся поговорить. Однако миновала уже неделя, а Жанна всё не появлялась. И Останин пребывал в тоске. Она цепко держала его, эта тёмная тоска, она затягивала, словно болотная топь, и не собиралась отпускать пленника из своих неумолимых объятий.

Чего Жанне не хватало – такого, о чём не догадывался Останин? Такого, чего он ей дать не смог? Он ведь во всём шёл у Жанны на поводу, она из него буквально верёвки вила!

Не заслуживающее внимания мелкое препятствие, рудимент, который следует без сожаления отсечь, просто grain de sable* - вот чем он был для неё... Отсюда неудивительно и её отношение к Останину. Разумеется, Жанна постарается как можно быстрее выбросить из головы даже тень воспоминания о нём. Разве кто-нибудь любит вспоминать о неприятном?

***

…Нет, для него с самого начала не была секретом доступность Жанны для страждущих представителей мужского племени.

В первые месяцы их совместной жизни несколько раз случалось, что она не являлась домой ночевать. Он, конечно же, не мог сдержаться, закатывал скандалы. А однажды даже залепил ей пощёчину - такую, что Жанна, не удержавшись на ногах, полетела на пол и гулко ударилась затылком о стену. Он испугался; но, к счастью, обошлось без травм. Напротив, пощёчина возымела неожиданное действие: Жанна на коленях подползла к нему, обхватила за ноги и, плача, принялась их целовать (это происходило утром; Останин был в одних трусах, поскольку только что встал с постели). Через пару секунд они уже катались по полу, осыпая друг друга неистовыми ласками, и - конечно же - он позабыл обо всём на свете...

После того случая Жанна перестала исчезать по ночам.

Землетрясение и цунами - если это и не точные слова, то они, по крайней мере, значительно ближе к происходившему между ними в постели, чем жалкая возня, сопровождаемая сопением и скрипом пружин, которую добропорядочные семейные пары привыкли называть сексом. Разъярённой валькирией, искусной авлетридой, вкрадчивой ночной виккой - она была для Останина кем угодно, только не простым телом, предназначенным для приёма избыточных сперматозоидов, которым так и не суждено стать розовощёкими бебсами, а потом - космонавтами, врачами, милиционерами, бомжами и придурками...

Жанна могла смазать его кожу маслом и битый час делать Останину тайский массаж - точнее, то, что она называла тайским массажем, поскольку вряд ли знала, каков он на самом деле. Но это было не хуже, наверняка не хуже, это было божественно и нескончаемо, она скользила по нему всем своим невесомым телом, подобно дриаде, струящейся по стволу дерева, и он плавился и растекался под ней, превращаясь в горячие брызги, в летучую пену на колесе сансары, в обезумевшее от наслаждения животное... Она могла заставить его целовать себя всю, от макушки до перламутрово накрашенных ноготков на пальцах ног, а затем, привязав Останина за руки и ноги к металлическим спинкам кровати, облачиться в свой кислотный прикид, включая туфли на массивной платформе, и, усевшись сверху, медленно-медленно перемещаться по его телу, заставляя ощутить, насколько она возбуждена, запрещая ему шевелиться и доводя до исступления своими рассказами о том, что она позволит Останину сделать с собой, когда развяжет его... А когда они прогуливались по заснеженному вечернему парку, Жанна могла внезапно толкнуть его на скамейку, одним движением оборвать пуговицы на его пальто и, приподняв полы своей шубки, усесться к нему на колени. Дальнейшее освобождение плоти происходило в горячечной суете двух пар сталкивавшихся рук, под спасительным покровом длиннополой женской шубки, и неминуемое соединение их тел, наконец, свершалось: оно было медленным, настолько медленным, что граничило с мукой; но любовники не могли позволить себе ускориться, полностью отдавшись страсти, ведь изредка на аллее появлялись прохожие - впрочем, скорее всего, они ничего не замечали, просто приходилось ни на секунду не забывать о контроле над собой… Зато никогда ещё не чувствовал Останин с такой остротой каждого движения Жанны, каждого миллиметра её тела изнутри... Ребячество, конечно. Но прекрасное ребячество. Сколь бы нелепо и смешно это ни выглядело с точки зрения любого нормального человека.

Повторялась ли она когда-нибудь? Кажется, нет.

Подумав так, Останин удивился: зачем он добавил это глупое «кажется»? Вот ведь как: даже в мыслях, даже в мелочах, беспричинно - и то трудно себе не врать... Жанна никогда не повторялась, уж это точно.

…С каждым днём всё глубже погружаясь в пучину мрачного пессимизма, однажды утром Останин поймал себя на том, что стоит под душем и заворожено наблюдает за стекающими со своего тела тёплыми струями воды. Попадая в отверстие слива, вода не успевала сразу уйти в трубу, поэтому закручивалась, образуя воронку. В этой гулко клокотавшей и завихрявшейся воронке из центростремительного смешения водяных струй и воздушных пузырьков возникали картинки... Да-да, те самые картинки, которые он тысячи раз прокручивал в своей памяти - с тайским массажем… с привязыванием к кровати… со скамейкой в заснеженном парке… и ещё множество, множество прочих, болезненных, кровоточащих... Всё было точь-в-точь как прежде; только вместо него, Останина, мужскую партию в этом дуэте исполнял другой - человек атлетического сложения, но с размытыми чертами лица… Тот самый, к которому ушла Жанна.

Именно теперь, стоя под душем, Останин окончательно и бесповоротно осознал, что отныне она принадлежит другому, какому-то накачанному сопляку. Хотя неизвестно, быть может, Жанна нужна этому анаболу лишь для того, чтобы короткое время поиграть в бабминтон, а потом бросить. Какая разница! Главное, что его, Останина, она вычеркнула из своей жизни навсегда. Ничего уже не исправить.

Он размышлял об этом, продолжая неподвижно стоять под душем, и морозные мурашки бежали по его спине, вдоль позвоночного столба – от крестца к лопаткам, навстречу ехидному шелесту водяных струй. Он прирос к белой эмали ванны, устремив застывший взгляд в закручивавшуюся воронку, в неуловимые блики и воздушные пузырьки, в картинки, картинки, картинки чужого наслаждения… Он словно превратился в каменное изваяние, в статую Командора, того ведь постигла похожая история, правда, с несколько иным финалом; а вода искрилась и завихрялась, и убегала, и уносила болезненные видения в никуда, прочь, прочь, прочь…

***

Тоска и пустота – это разные вещи.

Блажен тот, кому не довелось почувствовать разницу между ними… Останину довелось.

Пустота явилась не сразу. Она вползала в квартиру исподволь, подобно неслышной стае насекомых, пожирающих человеческие мысли и постепенно складывающих из их огрызков совершенно новую конструкцию, уродливую, пронзительную и нескончаемую.

Он очень хотел найти способ заставить себя прекратить это шараханье из ниоткуда в никуда, это бессмысленное самоистязание. Но у него ничего не получалось.

Поначалу Останин попытался отвлечься работой. В первый же вечер, сразу после того, как ушла Жанна, он заставил себя усесться за письменный стол. Однако, высидев над рукописью впустую часа полтора, понял: ничего не получится. Французский перестал для него существовать. Как и всё остальное. Нет, он, конечно, помнил, что за буквами, склеенными в слова и фразы, стояли чувства, море человеческих чувств, вымышленных и реальных, со своими внезапными штормами и таинственными сонными глубинами, но сейчас ему казалось абсолютно невозможным проникать туда, в хитросплетения чужих обстоятельств, ощущений, переживаний и поступков, во всю эту нафантазированную чужими умами лабуду, Останина она попросту больше не интересовала, поскольку не имела никакого отношения к его одиночеству.

«Ладно, - решил он. - Не мальчик же я, в самом деле. Раз для меня закончилось время l’amour a credit*, значит сегодня получу её за наличные...»

Он нашёл в газете полосу с телефонами так называемых «массажных салонов». Там было от чего разбежаться глазам:

«Всегда и всюду выполнит массаж длинноногая блондинка. У меня, у вас, 24 часа».

«Юная длинноволосая волшебница исполнит супермассаж для состоятельных господ».

«Миниатюрные куколки доставят Вам массу незабываемых ощущений».

«Изящная брюнетка выполнит любой вид массажа с выездом и у себя дома».

«Колдовство прикосновения нежных рук поможет отрешиться от суеты и забот. Красивые девушки, которые умеют всё!»

«Массаж в четыре руки только для вас! Качественно. Круглосуточно»

«Изящная брюнетка с пышной грудью. Эксклюзив, райское наслаждение»

«Шикарные девочки с превосходными фигурами предлагают незабываемый отдых у вас или у нас»

«Массаж от «А» до «Я» исполнит дюймовочка-незабудка».

«Полумрак и нега, свежесть и прохлада среди изящества и грации в оазисе чувственных удовольствий».

«Господа! Массаж и отдых на любой вкус. Выезд круглосуточно».

«Вулкан разнообразия. Любые фантазии. Конфиденциально».

Как выбрать себе шлюху, сообразуясь со столь щедрыми посулами, сколь и необъективными параметрами? Вопрос, достойный Буриданова осла! И всё же Останин некоторое время затруднялся, плутая среди всех этих блондинок, брюнеток, дюймовочек, вулканов и прочих изящных, очаровательных, изощрённых и бесподобных... Au fond*, ему было почти безразлично, однако отчего бы не пофантазировать несколько минут, пользуясь неопределённостью момента... В конце концов, он позвонил по первому попавшемуся объявлению, наугад ткнув в газету шариковой ручкой. Дама на другом конце провода обстоятельно выяснила запросы клиента, после чего бархатным голоском, не лишённым подобающей случаю игривости, заверила Останина в том, что требуемая красотка находится уже на старте, и не далее, как через полчаса все его тайные грёзы воплотятся в действительность.

Повесив телефонную трубку, он отыскал в тумбочке упаковку «резинок» и стал ждать.

Минут через сорок приехала миниатюрная девушка с белокурой химзавивкой на голове: не предел мечтаний, но вполне смазливенькая. Приятное личико, стройные ножки, и если не грация, то, по крайней мере, некая bel air* - всё это присутствовало, он даже слегка удивился... Блондинку сопровождал крепкий парень с обритым наголо черепом: молчком осмотрев квартиру и убедившись, что ни в ванной, ни в туалете не затаилась толпа халявщиков, желающих «поставить на хор» вверенную его заботам путану, он, не проронив ни слова, удалился.

- Знакомиться будем или сразу в койку? - решил проявить минимум галантности Останин.

- Если ты не сентиментальный, то лучше сразу в койку... Хотя - тебе решать. С импотентами, бывает, часами за жизнь рассуждаю. Мне чё, от меня не убудет.

- Я не импотент.

- Ну извини, я ведь не хотела обидеть... Может, деньги вперёд отдашь, лапочка? Как говорится, для вдохновения.

- Да пожалуйста, мне без разницы... На, держи.

- Чудненько. Ты такой ми-и-илый, - кокетливо протянула она. И, шагнув к Останину, поощрительно-возбуждающе провела длинным алым ногтем по его груди:

- Ну, идём в кроватку, что ли?

- Идём, - усмехнулся он, немного смущённый столь быстрым разворотом событий. - А, впрочем, почему же в кроватку? Если диван в большой комнате разложить, то он, пожалуй, пошире будет.

- Да хоть на пол меня клади, – хохотнула девица. – Я девушка оч-чень даже положительная!

Но тотчас сморщила носик и добавила, взяв его за руку:

- Вообще-то - нет, на полу не люблю, там жёстко. А вот на диване – в самый раз. Пошли!

***

Заказная наяда честно отработала оговоренные два часа.

Однако вопреки ожиданию секс с ней не принёс Останину никакого морального удовлетворения. После её ухода осталось ощущение, будто он просто выполнил некую производственную операцию. Или спортивное упражнение. Немного усталости и не лишённая приятности опустошённость в паху – вот и весь результат, ничего больше. Останин усмехнулся, вспомнив, что даже не спросил, как зовут проститутку.

Тогда он сходил в магазин, накупил коньяка - в большую хозяйственную сумку поместилось одиннадцать бутылок - и, вернувшись домой, начал пить.

Он пил и пытался разрушить образ Жанны в своём сознании... Словно капустные листья, срывал он с неё маску за маской, но никак не мог добраться до сердцевины, она непостижимым образом успевала наращивать всё новые и новые искусственные оболочки; подобно обёрткам из блестящей фольги, скрывающим под собой дорогой подарок, эти каждодневные движения, слова, интонации, крохи смысла, сотканные из неприметных бытовых мелочей - он помнил всё, всё! - они складывались воедино и становились маленькой, хрупкой и неуёмной женщиной, которую он не успевал узнать, поскольку стремился разрушить.

Разве это неправда, разве он не старался уничтожить её с самого начала - ту, которая на самом деле являлась обманом? С каждым поцелуем, с каждой капелькой пота, выступавшей на его теле во время долгих, будто смертельная битва двух гладиаторов, любовных схваток, с каждой её беспрекословно выполняемой причудой - он убивал Жанну в своём сердце, разве не так? Это казалось похожим на бред, он укладывался вместе с ней в постель и засыпал лишь для того, чтобы проснуться рядом с незнакомкой, присвоившей имя Жанны, но не успевшей перенять её манеры и привычки; что ж, подобное в большей или меньшей степени можно сказать о любой женщине; просто Жанна - собирательный образ, воплотивший в себе всех его бывших и (не исключено) будущих подруг, образ, в который по странной прихоти - природы или богов, не суть важно - проникло дуновение жизни... Зачем? По всей видимости, бесполезно спрашивать себя об этом, поскольку есть вопросы, на которые просто не существует ответов.

И теперь Останин медленно и старательно убивал её - или то, что казалось ею. Однако на смену прежней Жанне приходила новая Жанна; они даже не были призраками, а являлись просто отблесками в кривом зеркале его сознания, отражениями той самой, подлой маленькой потаскушки, которую он рано или поздно должен возненавидеть, поскольку сегодня она дарит свои ласки другому, прошмандовка, её глаза светятся лукавством и задором, и необъяснимая недобрая сила, подобная смертельному дыханию дикого зверя, поднимается из тёмных глубин, наполняет всё её существо, пропитывает ядовитыми токами и подчиняет своей воле. И она бьётся в чужих руках, источая желание, и стонет охрипшим от удовольствия голосом, грязная сучка, может быть, прямо сейчас, в эту минуту, ей хорошо, и она не вспоминает о тебе, Останин, безвольный идиот, она смеётся в душе над тобой, стонет от удовольствия и смеётся, всеми юзаная-переюзанная тварь, лучше бы она умерла...

Он думал об этом и пил коньяк.

Ему хотелось забыться.

Но и тут его ждало разочарование. Не то, чтобы алкоголь совсем не брал Останина - просто он пьянел лишь до определённой степени, которая казалась далеко не достаточной; а нарезаться по-настоящему - чтобы, как говорится, заварило люки, не удавалось. Наверное, оттого что отчаяние не оставило в нём места другим ощущениям... Его мысли были подобны пересыхающей реке: никуда не впадая, она обречена мало-помалу превращаться в неприметный ручей, истончаться до бесконечности, бесцельно плутая между камнями - и закончить свой путь, неприметно превратившись в грязную лужу...

Наконец, ему всё надоело.

Он сходил в ночной клуб и купил у барыг кокаина.

Правда, сразу нюхать не стал. Выложил белый пакетик на стол в кухне, решив: пусть пока полежит про запас. На случай, если совсем припрёт.

***

...Итак, прошла неделя с тех пор, как Жанна ушла - якобы к подруге (враньё, она постоянно ему лгала, а он благодушествовал, как последний лопух, вместо того, чтобы ставить под сомнение каждое её слово, каждый взгляд, каждый шаг!), а часа через три, позвонив по телефону, объявила Останину, что полюбила другого... И опять враньё, пусть и невольное: разве она способна любить кого-нибудь, кроме самой себя? Жанна привыкла только получать: всю жизнь шагала из постели в постель, полагая, что именно она соблазняет мужчин, но это была старая guet-apens* для дурочек, ведь её лишь использовали, как подстилку... все, кроме Останина.

Быть может, он так ясно, так хорошо, так замечательно это понимал именно оттого, что женщины всю жизнь беззастенчиво использовали его самого?

Все его использовали, а затем выбрасывали. Как поношенное шмотьё, негодное даже для секонд-хенда, как ненужную использованную тряпку. Разве Жанна поступила иным образом? Ничуть.

Останин сидел в кресле, держа в руке высокий хрустальный стакан с коньяком. Время от времени отпивал глоток, затем брал из стоявшего на тумбочке блюдца посыпанный сахаром ломтик лимона и закусывал. Он ощущал себя не столько пьяным, сколько беспомощным и слабым, точно после тяжёлой болезни. Впрочем, подобное состояние уже успело сделаться для него привычным… Рядом работал телевизор. Передавали новости, но Останин их не слушал. Мысли неторопливо текли в его голове, вращаясь по кругу.

Он думал о наслаждении, о странной природе этого явления, ради которого, возможно, и существует человечество, со всей его многовековой историей, с миллионами лет эволюции, сводящимися в итоге к такому простому (и, по большому счёту, недостижимому, находящемуся на неуловимом стыке бесконечно больших и бесконечно малых величин) желанию плоти и разума... Наслаждаться друг другом просто и бесхитростно, забыв о партнёре и не анализируя причин происходящего - вот что разучились делать современные люди; а они с Жанной это умели; они были просто животными, и в результате всё у них получалось так, словно оба только и помышляли об удовольствии партнёра. Размышляя о данной коллизии, Останин не видел в ней ничего странного, поскольку разве могло существовать на свете что-либо, ещё более странное, чем его глупая привязанность к распутной девчонке, которая таковой вовсе не заслуживала...

Внезапно его внимание привлёк голос диктора по телевизору. На короткое время он выхватил Останина из его комнаты и перенёс на другой конец земного шара, к берегам Малайзии, где терпел крушение круизный теплоход: судно тонуло в Малаккском проливе, спасти его было невозможно, и на нём царила жуткая паника. Однако среди пассажиров нашлось несколько человек со своеобразным чувством юмора: они собрались на верхней палубе корабля и запели хором песню Селин Дион из кинофильма «Титаник»...

Ничего этого по телевизору, разумеется, не показывали. Но, слушая скороговорку диктора, Останин живо представил себе небольшую группу людей, которые перед лицом надвигающейся гибели не испытывают страха, ибо они осознали всю текучую относительность происходящих событий, равно как и своего собственного существования, разветвляющегося на бесконечное множество девиаций, а следовательно, незыблемого и нереального одновременно. И Останину почудилась в этом некая подсказка. У него возникло ощущение, будто он спит, но вот-вот проснётся - и тоже всё поймёт, и тоска последней недели отпустит его; следует лишь сделать небольшое усилие над собой, направив мысли в нужное русло... А в мыслях в ответ на его потуги всплыла внезапная строфа:

Обо всём нас Бог предупреждает

в темноте предгрозовой ночи:

для глухого - молния сверкает,

для слепого - в небе гром ворчит...

Строфа, неизвестно откуда возникшая (неужели сама собой сложилась у него в мозгу? Нет, глупости, так не бывает), несомненно, являлась второй подсказкой, которая требовала немедленной расшифровки. И Останин пошёл в кухню, взял пакетик с кокаином; неловко просыпал половину на пол; из оставшегося порошка сделал прямо на кухонном столе длинную дорожку и, зажав пальцем левую ноздрю, втянул правой - всю дорожку сразу...

После этого постоял немного, прислушиваясь к своим мыслям. Но всё исчезло. Вместо ясности вновь возникла пустота.

Расстроенный, Останин вернулся в комнату. Стоя допил остатки коньяка из стакана… С удивлением заметил прыгавшие в проёме открытой балконной двери прозрачные искорки. Хотел было подойти, разглядеть их повнимательнее – но, поколебавшись несколько секунд, передумал. Вернулся в кухню за новой бутылкой. «Эх, Жанна, глупая ты, глупая, - подумал, открывая дверцу кухонного шкафа и доставая оттуда коньяк. - Какая бы ты ни была, а я ведь готов полжизни отдать за то, чтобы ты ко мне вернулась...»

Внезапно бутылка выскользнула у него из рук - и, упав на пол, разбилась.

Морщась от досады, Останин взял веник и совок. Подмёл позвякивавшие осколки. Пошатываясь, выбросил их в мусорное ведро. Потом протёр пол...

В ванной он открыл воду, чтобы помыть тряпку. И вдруг замер.

Его преследовала эта водяная воронка, с клёкотом закручивавшаяся в отверстии слива. Это смешение стремительно завихрявшихся прозрачных струй и воздушных пузырьков... Эти нескончаемые картинки... Жанна... И тот, другой, с неразличимыми чертами лица... Конечно же, он обнимает её - и имеет, имеет, как только может, а она кричит и стонет от удовольствия... Маленькая, лживая, грязная потаскуха.

Сбросить шоры и посмотреть на неё другими глазами - вот чему он должен научиться.

Останину показалось, что это у него получится... Ведь, если подумать, что такое любовь? Какое может быть счастье в фантоме, сотканном из желания удержать подле себя любимого человека и осознания бессилия это сделать? А по-иному не бывает. Разве не был готов Останин унижаться, прощать любые капризы, идти на компромиссы, буквально позволять вытирать о себя ноги этой дешёвке, которая строит из себя принцессу, а сама не прочь раздвинуть ноги перед первым попавшимся молоденьким жеребчиком, наверняка только и умеющим, что поигрывать мускулами да стискивать её - до сдавленного писка - что, по его мнению, должно внушать Жанне ещё большую страсть, и он прав, если так считает, ведь она дура, дура! Нет, счастье - это, скорее, покой, это когда ты поймёшь, что она уже не вернётся, и перестанешь её оправдывать, вспоминая те неповторимые, сумасшедшие мгновения, которые у вас были; это когда ты можешь, никуда не торопясь, попивать коньяк, наполнять лёгкие его пряным ароматом и закусывать ломтиками лимона; это, наконец, когда ты вспомнишь о том, что в мире существует бессчётное количество женщин, блондинок, брюнеток, шатенок, полненьких и худеньких, глупых пейзаночек и утончённых городских интеллектуалок, многие из коих не откажутся перепихнуться с тобой, и скоро ты начнёшь водить их к себе домой, меняя одну за другой - это не назовёшь любовью даже с натяжкой; это будет простой и бесхитростный секс. И - gui sait?* - возможно, только к нему и следует стремиться, ибо именно в торжествующем высвобождении своего животного начала и заключается настоящее, непридуманное счастье?

Пустыня сознания имеет предел; но пустыня чувств - вот что является настоящим полем реальности, по которому шагает утлый маленький человек, один в целом мире; он родился и вырос в этом продуваемом всеми ветрами поле и питался его скудными соками - так зачем же ему бежать от правды, зачем стараться уберечь от распада ветхий миф о том, что он не одинок?.. Нет, он не сумеет найти спутницу на этом пути, он - сам по себе, а все остальные являются лишь плодом его воображения. Впрочем, не совсем так: просто люди - это миры, которым по-настоящему не суждено соприкоснуться на эмоциональном уровне, поскольку каждый существует в своём собственном измерении, и абсолютно всё переживает по-своему, не так, как другие. Лучше сразу понять это, чем тешить себя пустыми иллюзиями о взаимопонимании и духовной близости. В конце концов, в награду за подобное понимание (а для него нужно немалое мужество) человеку может быть ниспослано немало радостей. Например, секс; кристальный, лишённый разных наносных переживаний, он способен подарить настоящее блаженство, разве этого мало? Чёрт возьми, на одной Жанне свет клином не сошёлся!

…Услышав звонок в прихожей, Останин очнулся. Бросил тряпку в ванну и, всё сильнее пошатываясь (это не от коньяка, подумалось вяло, это от кокаина), направился к двери.

На пороге стояла она:

- Прости меня, Останин...

Прошептав это, она вдруг решительно - так, словно её могли не впустить - ворвалась в коридор, затем - в комнату. И, бросив сумочку на диван, вернулась назад, упала ему на грудь, разрыдалась:

- Прости меня, прости, он скотина, я так виновата перед тобой! Ты самый лучший, я сегодня это поняла, милый, я больше никуда от тебя не уйду!

- Хорошо-хорошо, ты только не плачь, Жанна, - растерянно пробормотал он, усаживая её на диван. - Успокойся, сейчас я принесу валерьянки.

Лишь теперь, когда она откинула голову на диванную спинку, Останин заметил у неё под глазом свежий синяк. Большой, буро-фиолетовый, с отчётливо проступившей под кожей лопнувшей жилкой.

Он не должен был оставлять Жанну у себя. Ему следовало немедленно предпринять нечто резкое, кардинальное, спасительно-неотвратимое: наорать на неё, высказать всё, что о ней думает, ударить, наконец; а затем выгнать из своей квартиры. Останин прекрасно понимал это, однако ничего не сумел с собой поделать; он взял стакан и, с трудом передвигая ноги, направился в ванную, где из крана продолжала литься вода. И кружились в воронке, мелькали, сменяя друг друга, сумасшедшие, муторные, отвратительные картинки. Те самые, где Жанна была с другим... Где она неистовствовала и стонала, прикрыв глаза, и обнимала чужое тело, и содрогалась в пароксизмах страсти, гадина, гадина, гадина…

Останин достал из аптечки пузырёк и накапал в стакан, не считая. Потом разбавил водой...

Она вернулась… Почему?

Ах да, этот синяк...

Изо всех сил стараясь удержаться в турбулентном потоке собственных мыслей, он испытывал неимоверную усталость. Странную и необъяснимую – такую, что рябило в глазах. Хотелось лечь на влажный прохладный кафель и больше никогда не подниматься... Глупо. Она ведь, кажется, говорила, что не вернётся.

Зачем же она снова здесь?

И ещё одно.

Ему, как будто, следовало радоваться, да?

***

Он протянул Жанне стакан с водой. От воды тошнотворно разило валерьянкой.

Останину следовало радоваться, однако - с чего бы это? - ему было не то, чтобы совсем фиолетово, но нисколько не восторженно, не весело и даже не приподнято. Он прислушивался к своим ощущениям. Так, будто нырнул на глубину - и опускается, опускается, опускается, а дна всё не видно...

Жанна, всхлипывая, приняла стакан.

А прозрачные искорки приплясывали в балконном проёме, их стало намного больше, и они манили к себе. А дальше - там, за этими искорками - была темнота.

Останин медленно вышел на балкон. Он смотрел на мир с высоты девятого этажа и ничего не видел...

Он ничего не видел и не слышал, лишь негромкий голос прошелестел где-то рядом - скорее всего, прямо у него в мозгу:

«Тебе тридцать пять... Как думаешь, сколько тебе было отмеряно?»

Останин всё понял.

Первая половина жизни истекала как раз сегодня. А вторую он готов был отдать за то, чтобы к нему вернулась Жанна...

Да-да, именно полжизни он пообещал отдать, когда нюхал кокаин на кухне и пил коньяк, а затем бутылка выскользнула из его небрежных пальцев и, упав на пол, разбилась.

...уронил коньяк.

...какая глупость, при чём тут коньяк, это мелочь, простой знак препинания в конце...

Жизни?

...он заключил договор с кем-то незримым и могущественным.

Разумеется.

Вот что, оказывается, самое важное и непоправимое. Нелепая история, однако ничего назад не вернёшь.

Останин заключил договор. Для этого ведь вовсе не обязательно расписываться кровью. Достаточно произнести вслух. Или просто очень захотеть.

Дьявол играл с ним. И Останин поставил на кон слишком много.

Впрочем, сколько бы он ни поставил - инфернальная бухгалтерия наверняка не даёт сбоев... Он донёс иссякший сосуд своих иллюзий до края пропасти, на дне которой обитают чудовища, до разверстого жерла всепожирающей геенны, ничего с этим уже не поделаешь, поздно. Осталось сделать лишь последний шаг, последний вздох, последний взмах… крыльями, которых нет.

И он полез через перила.

- Останин, не сходи с ума! - раздался испуганный крик у него за спиной. - Га-а-ани-и-ин!

Это был голос Жанны.

- ...а-а-а-а-а-а-а-ни-и-ин!

Это был голос Жанны? Разве человек может кричать так долго? В последний миг захотелось обернуться, посмотреть.

Но - нет, нет, нет, она его более не интересовала.

Останин был почти счастлив. Поскольку ему, наконец, удалось вырвать Жанну из своего сердца.

***

Странно устроена наша жизнь. Что имеем не храним, потерявши плачем... Похоже, это давно устарело. Пройденный этап, если можно так выразиться. У них с Жанной уже другая фаза. Как бы её поточнее назвать... Сверхтекучесть. Сверхпроводимость. И сверхнеобязательность.

Нет, не так.

Эта фаза тоже миновала...

Слава богу, всё проходит. Надо же, как прихватило его с этой молоденькой метёлочкой - скажи кто раньше, ни за что бы не поверил. Пьянка, снежок*, чуть до полного абзаца не докатился. Ну и что из того, что она уже почти из-за перил его вытащила? Жениться за это на ней прикажете? Или пожизненно алименты платить? А если в следующий раз она добежать не успеет и не получит свою медаль «За спасение улетающих»? Разве станет убиваться и рвать на себе волосы? Ведь как ни крути, из-за неё всё и началось... Нет, хватит. Было им хорошо вместе, святая правда, было им и плохо вместе, тоже святая правда; но вчера наступила, пардон, финита, да простит его Талия за поминание всуе...

Может, подкинуть ей деньжат на прощание, чтобы не слишком обижалась? Впрочем, бесполезно. Всё равно обидится...

Так думал Останин, лёжа в постели с закрытыми глазами и ощущая рядом горячее тело Жанны. Ему переполняла тягучая грусть, как всегда случается в подобные моменты. Любой жизненный поворот, любое расставание с прошлым – это всегда немного и прощание с самим собой. Но, вместе с тем, Останина радовало, что он, наконец, переболел Жанной.

Самая долгая и тяжёлая болезнь в его жизни иссякла. Больше ей нечем питаться. Настала пора сбрасывать отсохшие струпья.

Отныне он никогда не пойдёт на поводу у этой взбалмошной и, в сущности, недалёкой девчонки. Останин попросту её никогда больше не увидит. В конце концов, он серьёзный взрослый человек... А у него, вон, по её милости перевод лежит едва начатый. Между прочим, через пять дней надо сдавать, придётся сидеть день и ночь...

Последняя мысль окончательно подстегнула его. Останин открыл глаза и, поднявшись на ноги, принялся одеваться.

- Жанна! - строго сказал он. - Вставай!

- М-м-м… - отозвалась она, не желая просыпаться.

- Жанна, - он принялся настойчиво тормошить её за плечо. - Давай, поднимайся. Мне надо идти в издательство. А ещё твои вещи собирать... Время не ждёт, милая!

- Какие вещи? - она сразу открыла глаза. - Зачем?

Её синяк, казалось, вырос по сравнению со вчерашним.

- Как это - зачем? - терпеливо ответил он. - Ты же от меня уходишь, верно?

Жанна всё ещё мало что понимала спросонья. Прикоснулась кончиком розового языка к верхней губе и спросила:

- Ты шутишь? - не дожидаясь ответа, она изогнулась в постели (знала, знала, маленькая стервочка, как он раньше любил видеть её такой; помнила, как мгновенно возбуждался - и набрасывался на неё, и… нет, сейчас это ни к чему) - и махнула рукой:

- Перестань, Останин. Никуда я от тебя не ухожу.

- Нет, уходишь, - твёрдо повторил он. - К своему спортсмену или - не знаю, к кому там... Ты сама так решила.

И, заметив влажный блеск в глазах Жанны - верный знак того, что она сейчас расплачется, добавил немного смягчившимся тоном:

- Давай расстанемся по-хорошему, девочка моя. Не надо сцен, хорошо?

Потом, наклонившись, поцеловал её в щёку. И, не дожидаясь, пока Жанна встанет и оденется, пошёл собирать её чемоданы.

Останину было грустно и тепло, и странная отрада не давала покоя: сегодня многое в нём изменилось... Сегодня он научился бросать женщин.

Да и вообще, полжизни за кого угодно, а тем паче за смазливую потаскушку, - это, parole d’honneur*, многовато.

----------------------

maguereau - сводник (фр.)

preux chevalier - безупречный рыцарь (фр.)

c’est la vie - такова жизнь (фр.)

grain de sable - песчинка (фр.)

l’amour a credit - любви в кредит (фр.)

au fond - по существу (фр.)

bel air - осанка (фр.)

guet-apens - ловушка (фр.)

gui sait? - кто знает? (фр.)

снежок - кокаин

parole d’honneur - честное слово (фр.)