Веркина миссия

Однажды в старый Новый год

Однажды в старый Новый год

Снег падал невероятно крупными хлопьями. Словно там, наверху, кто-то невидимый вырезал снежинки из тонких пушистых пластин и высыпал их тазиками на заждавшуюся зимы землю. Это был первый настоящий снег в этом году. Все, что было до него, было настолько несерьезно, что и вспоминать не хотелось. Так, жалкая подделка под зиму. Алька с удовольствием вдыхала вкусный морозный воздух. В этот вечер первый снег пах спелыми арбузами, так казалось Альке. Иной зимой первый снег источал аромат свежих огурцов. Но сегодня в воздухе разливался непередаваемый запах арбузной корочки, когда спелая мякоть уже съедена, и зубы вгрызаются в зеленоватую каемочку ягоды. И Алька как истинный гурман наслаждалась этой аппетитной арбузной свежестью январского снегопада. Задрав голову, она ловила снежинки губами. И если бы не опасение, что кто-то может увидеть, Алька б запрыгал по дороге вприпрыжку, как в детстве. Так ей было хорошо! Улица в этот поздний, уже почти ночной час, была пустынна и празднично нарядна. И весь этот снежный праздник природы по праву доставался одной припозднившейся Альке, потому что все приличные люди давно сидели по домам, смотрели телевизор, запивая сериальные любовные страсти горячим чаем. Вообще-то Алька тоже сейчас не отказалась бы от чая. Да с бутербродиком! Она прибавила шагу и чуть не упала через распростертое на дороге тело. Припорошенное снегом, оно, тело, лежало прямо на проезжей части. И в первую минуту перепуганной Альке показалось, что коварная судьба, чтобы приуменьшить ее щенячий восторг, подкинула ей под ноги жертву аварии. Этот участок улицы был практически не освещен. Мысленно послав городской администрации, экономящей на освещении, пару совсем не ласковых слов, Алька наклонилась, пытаясь разглядеть, дышит ли лежащий. Тело не подавало признаков жизни. Судя по одежде, под ногами у Альки лежал не бомж и не алкаш. Дубленка дорогая и вроде новая. Конечно, можно было обойти неожиданное препятствие и продолжить свой путь дальше, но Алька не могла вот так перешагнуть через человека, тем более человека, лежащего на дороге. Она беспомощно огляделась, но вокруг не видно было ни души.

- Эй, - тихо спросила Алька, - вы живы?

Она наклонилась и потрясла тело за плечо. Никакой реакции.

- Послушайте! Вы живой или нет?

Она присела, сдернула перчатку и приложила руку к щеке лежащего.Теплая! Слава Богу!

- Эй, вставайте! Слышите? Что это вы тут разлеглись?!

- Отстаньте! – пробормотало тело и перевернулось на бок, словно устраиваясь поудобней. – Все отстаньте!

- Ах, вот так! – возмутилась Алька.

Она решительно зашагала прочь, но через несколько шагов остановилась, потопталась на месте и нехотя вернулась назад к лежащему на проезжей части человеку. «Господи! Ну кто бы мне, идиотке, объяснил, зачем я это делаю?! Ну, хочется этому кретину лежать на дороге – и пусть лежит!- уговаривала она себя. – Мало ли психов на свете, что же всех спасать?!» Тоже мне мать Тереза!» Тяжело вздыхая, Алька подошла к лежащему в снегу мужчине, присела рядом, сердито дернула за рукав.

- Поднимайтесь! Машина проедет и задавит вас. Вставайте, живо!

- А может, я хочу умереть, - пробормотал мужчина невнятно.

- Тоже мне Анна Каренина нашелся! А если у него трое детей! А если жена четвертого рожает!

- Не понял, - пробормотало тело и попыталось сесть, - кто рожает?

- Жена!

- Чья жена?

- Водителя, который вас переедет. И его посадят. А кто будет детей кормить? Пушкин?
Поднимайтесь, поднимайтесь!

Алька помогла мужчине встать, похлопала по плечам, стряхивая снег.

- Если уж вам приспичило полежать, перейдите на тротуар.

Она критически оглядела спасенного. Чуть выше нее ростом, широк в плечах, лицо грубой лепки можно даже назвать красивым. Ничего себе найденыш! Алька улыбнулась.

- А чего это вы умирать собрались? Проиграли казенные деньги? Или неудачно ограбили банк? А может, вы пьяны?

- Не ваше дело. Спасли – и ступайте дальше.

Мужчина отряхнул дубленку, похлопал по карманам.

- А где мой кошелек? Уже стырили?

- Здрасьте! – возмутилась Алька.- Ну, это хамство! А я его еще спасала!

Она резко развернулась и пошла, держась преувеличенно прямо. Нога подвернулась на чем-то скользком. Алька не успела разобрать. Острая боль пронзила лодыжку, Алька вскрикнула и рухнула на дорогу. Она попыталась встать, но боль не отпускала. Слезы навернулись на глаза и горячими ручейками хлынули по пылающим щекам. За спиной послышались шаги.

- Это вы нарочно хлопнулись? Старый приемчик! Только со мной это не прокатит! Я ваши дамские штучки наизусть знаю. На меня можете не рассчитывать. Прощайте, искательница приключений.

Он потоптался еще какое-то время, ожидая ответа. Но Алька молчала, ошарашенная таким поворотом дела.

- Молчите? Нечего сказать?

- Почему же? – она быстро утерла слезы.- Еще как есть! В следующий раз, когда вам вздумается позагорать на дороге, желаю вам, чтобы вас переехала фура. Желательно с бетонными плитами.
Мужчина хмыкнул и протянул Альке руку:

- Ладно, давайте помогу!

- А идите вы! Вы что не видите, что я сломала ногу!

- Даже не мечтайте! На руках я вас не понесу.

Он внимательно оглядел Альку.

- Вы, по-моему, слишком много едите булочек на ночь.

- Не ваше дело! – разозлилась Алька. – Идите, куда шли!

- Ладно! – легко согласился мужчина. Он бодро зашагал и скоро растворился в темноте. Алька осталась одна. От гнева и возмущения ей расхотелось плакать. «Вот сволочь! Вот гад! Подлец!- бормотала она, елозя по снегу. – Ненавижу!» Нога распухала прямо на глазах. Пока Алька не шевелилась, боль затихала, но стоило Альке шевельнуться, как боль оживала и мертвой хваткой вцеплялась в ногу. Надо вызвать «скорую». Алька порылась в сумке, однако телефона в кармашке не было. Вытряхнув содержимое сумки на снег, она убедилась, что телефон остался на работе. Вот уж не везет, так не везет! Представив, как полночи она ползком, преодолевая боль, будет добираться до дома, Алька сникла. Не факт, что какой-нибудь проезжающий автомобиль остановиться, чтобы подобрать ее. Добрые самаритяне давно вымерли.
Снег повалил сильнее, и Алька поняла, что ждать больше нечего, придется ползти. Где-то вдали, за снежной пеленой, послышался ровный гул мотора. Алька перекатилась на обочину. Еще не хватало погибнуть под колесами. Желтые фары медленно приближались, Алька замахала рукой. Автомобиль затормозил рядом.

- Вы? – изумилась Алька, увидев знакомую дубленку.

- Я! – коротко подтвердил старый знакомый, выходя из машины. – Обопритесь на мою руку.

- Я не могу. Очень больно.

Мужчина сердито крякнул, подхватил Альку под мышки и как куль потащил к машине.

- Почему вы вернулись? Вы же все знаете про наши дамские штучки.

- Вы ведь тоже вернулись. Так что мы квиты. А потом я сразу понял, что на руках мне вас не унести, я ж не Рембо, а вы не Дюймовочка.

- Опять хамите?

- Нет, просто констатирую факт.

Не очень церемонясь, мужчина запихнул Альку в машину. До ее дома ехали в молчании. Знакомый незнакомец так же молча открыл дверь Алькиным ключом, дотащил ее до кровати, помог снять шубу.

- Колготки сами снимете или мне доверите?

- Это еще зачем? – вскинулась Алька.

- Ну, должен же я посмотреть, что у вас с ногой.

Он помолчал, усмехнулся.

- Можно я сниму дубленку? Жарко очень!

- Делайте, что хотите! – Алька устало откинулась на подушку.

- Меня Андреем зовут. А вас?

Без дубленки он выглядел моложе. Трогательный ежик коротко стриженых волос, светлые глаза.

- Аля. Алевтина. Меня так в честь бабушки назвали.

Давайте я посмотрю вашу ногу, Аля, я ведь в некотором роде врач.

- Что значит «в некотором роде»?

- Год отучился в медицинском, пока не отчислили за неуспешность.

- Вы шарлатан!

- Нет, я художник. Да вы не волнуйтесь, простое растяжение связок я уж как-нибудь определю. Бинт у вас найдется?

Когда неприятная процедура завершилась, Андрей кивнул на белого плюшевого медвежонка, изрядно потертого.

- Все еще в куклы играете?

- Это Пуфик. Отец подарил, когда мне было лет пять. Это мой талисман, я с ним не расстаюсь. Помните, песенка такая была про медведей, которые крутят земную ось. Так вот я лет до десяти серьезно верила, что и мой Пуфик, когда я ложусь спать, вертит землю. Смешно!

Андрей как-то странно посмотрел на Альку, хмыкнул.

- Ну, почему же смешно? Я тоже когда-то в это верил. Забавно! Ведь у меня в детстве тоже был белый медвежонок. Впрочем, это не важно. Давайте пить чай. Очень чаю хочется.

Нога успокоилась, и Алька со странным волнением прислушивалась, как Андрей гремит на кухне посудой. Засвистел чайник. Хлопнула дверца холодильника. Андрей появился с тарелкой, полной бутербродов и двумя чашками чая.

Алька радостно засмеялась:

- У вас это здорово получилось! А я так проголодалась! И вообще, что бы я без вас делала!
- Как что? Спокойно пришла б домой, абсолютно здоровой.

Алька улыбнулась.

- Можно спросить?

-Спрашивай! Только давай на ты, все-таки мы целый чайник чая вдвоем выпили. Я думаю это повод перейти на ты.

Алька рассмеялась.

- Хорошо! Так я спрошу? Что вы, то есть ты делал на асфальте?

Андрей задумчиво пожал плечами.

- Думал о жизни. Что? Не веришь? Правильно делаешь. Мне 36 лет, половина жизни уже прожита. А что я сделал? Америку не открыл, Эверест не покорил, Сикстинскую мадонну не написал. Понимаешь? Я даже не женился толком. Нет, ну были, конечно, женщины. Но не было той, ради которой стоит жить.

Андрей замолчал. Алька чуть охрипшим от волнения голосом пробормотала какие-
то слова утешения.

- Ты пойми, - Андрей покачал головой, - я не жалуюсь. Я просто подумал, что дальше жить незачем.

- Ты обязательно напишешь свою картину!

Алька стиснула кулачки, подыскивая нужные слова.

- Так бывает у творческих людей. Все наладится, вот увидишь.

- Нет, поздно! Пора переквалифицироваться в управдомы. Или завербуюсь на север, буду вместе с медведями вертеть земную ось.

Неделю Аля сидела дома, пока заживала нога. Андрей исчез, как в воду канул. Алька мрачнела с каждым днем. Но даже самой себе боялась признаться, что он ей понравился. Очень! Вот поди ж ты! И нахамил он ей, и ничего такого особенного в нем вроде и не было. Художник! Мазила дешевый! Алька злилась. И чем больше злилась, тем больше понимала, что пропала. Совсем пропала. То, что Андрей не показывался, было вполне понятно. Зачем ему нужна толстая учительница младших классов? Он художник! Вокруг него небось такие женщины! Не ей чета! Вот он и думать про Альку забыл. И она с ума сходила от ревности к неизвестным соперницам. В понедельник после очередной бессонной ночи, бледная и грустная, Алька первый раз вышла на улицу. Чуть прихрамывая, она бездумно пошла к центру города. Снежные облака нависли над крышами, цепляясь за антенны, и легкие снежинки уже заплясали в воздухе. Но этот снег уже не пах свежими арбузами, и Алька пожалела свою былую радость, свой щенячий восторг. Куда все делось? Она уныло свернула на центральную улицу и остолбенела. С огромного рекламного щита ей улыбалось очень знакомое лицо. Где она видела эту девушку с короткой стрижкой? Да ведь это же она. Алька! Ну да! Вон и Пуфик в руках. Но какой чудесный портрет! Неужели это она, такая красивая, как кинозвезда, улыбается всему городу! Алька вспыхнула от удовольствия и оглянулась. Люди спешили каждый по своим делам, и никто не обращал внимания на рекламный щит. Алька вспомнила, что еще на прошлой неделе здесь висела реклама шампуня. А теперь вот она, Алька. А что же там написано? Она подошла поближе и, замерев от радостного волнения, прочитала: «Прости, Алька, но без тебя земля не хочет вертеться!»
 

Настёна

Дорогая моя Настена

Чертовщина какая-то! – сказал Иван Васильевич Пирогов, соскочив с жены Анастасии Петровны и включая свет. Но Анастасия Петровна не слышала, как супруг, 8шлепая по полу босыми пятками, путаясь в трико, ругается черными словами. Она пребывала в глубоком обмороке. Пять минут назад Иван Васильевич, как и положено было в семье Пироговых по пятницам, приступил к выполнению супружеских обязанностей. Ритуал за долгие годы супружеской жизни был выверен по секундам и выполнялся автоматически. И вот в тот момент, когда жена должна была сердито потянуться и сказать привычное: «Отстань, Ваня!», а Иван Васильевич также привычно проверить готовность и приступить собственно к процессу, - раздался страшный вопль. Иван Васильевич приятно удивился такому проявлению чувств. Анастасия Петровна отличалась исключительной сдержанностью и даже в саму первую ночь, вспомнилось Ивану Васильевичу, отреагировала гораздо спокойней. Но тут жена нанесла мужскому самолюбию мужа чувствительный удар:

- Смотри! – возопила она, указывая пальцем куда-то вверх, и потеряла сознание. Иван Васильевич с трудом, проклиная радикулит, повернулся и обомлел: прямо с потолка на него смотрела бело-зеленая мерцающая рожа и вроде даже подхихикивала.

- Чертовщина какая-то, мать твою трах! – в сердцах воскликнул Иван Васильевич, прерывая процесс. – В своем, понимаешь тратата доме нет, понимаешь, тратата покоя, тратата их мать!

Он включил свет – рожи не было. На девственно чистом потолке дремала муха – и никого! Он выключил свет – рожи не было.

- Померещилось! – облегченно вздохнул Иван Васильевич, приводя жену в чувство. – Мираж!

Продемонстрировав Анастасии Петровне потолок при свете и без света, Иван Васильевич уже начал задремывать, но какое-то смутное чувство терзало его и не давало уснуть.

- Ах. Да-а-а… процесс! – вспомнил Иван Васильевич и, похлопав жену по теплой спине, уже было и ногу занес, но от страшного крика жены похолодел: на потолке вновь мерзко подмигивала и улыбалась мерцающая рожа. В глазах у Ивана Васильевича потемнело, и он рухнул на бьющуюся в истерике жену.

Утром супруги Пироговы исследовали потолок сантиметр за сантиметром – ничего. Потолок как потолок. После детального обстукивания, поковыривания и даже пробования на вкус Пироговы, растерянные и усталые, прилегли отдохнуть. Весь день супруги провели в томительном ожидании ночи. Все валилось из рук. Ко сну супруги отходили в полной боевой готовности: под одеялом у Ивана Васильевича лежало заряженное на кабана охотничье ружье, под окном спальни сидел также вооруженный кум. Два часа в полной темноте Пироговы добросовестно глядели на потолок. Ничего! За окном тихо похрапывал кум. Бдение продолжалось три ночи. Первой не выдержала кума и со скандалом увела кума из-под окна. Да и ружье мешало. Анастасия Петровна пугалась, что выстрелит и ушла спать в кухню. Словом, к пятнице Иван Васильевич, заскучавший без процесса, плюнул и пошел к жене на кухню. На узеньком диванчике было тесно и неудобно, пахло щами и селедкой, съеденной за ужином. Левая нога соскальзывала, не находя опоры, и Иван Васильевич больно стукался коленкой о кастрюлю с мочеными арбузами. Так что удовольствие обещало быть паршивеньким. Так, на троечку с минусом. И то не удалось получить. В самый ответственный момент жена заверещала. На этот раз рожа маячила над газовой плитой. Иван Васильевич озверел. Ружье осталось в спальне. Но под рукой была кастрюля с мочеными арбузами, три из которых он с размаху и всадил в сияющую физиономию, причем одним – сшиб на пол кастрюлю с борщом. Рожа, укоризненно улыбаясь, переместилась за холодильник, который Иван Васильевич и расстрелял остальными арбузами. Набежавшие на шум и крики помощи Анастасии Петровны соседи опасливо жались к стене, утопая в луже борща и погибших арбузов, не решая приблизиться к голому, в арбузных семечках и ошметьях капусты Ивану Васильевичу, яростно молотящему холодильник большой зеленой кастрюлей.

Жить стало омерзительно. Жить стало не для чего. Пирогов вдруг понял, что самым важным в его жизни, оказывается, был изрядно наскучивший и поднадоевший за годы супружества процесс. Пирогов вдруг понял, что ему ничего не надо: ни зарплаты, ни пива в субботу, ни моченых арбузов, ни хоккея. Жизнь обесцветилась.

Пироговы пытались уединиться в ванной – рожа маячила прямо в зеркале, прятались в туалет – зависала прямо на головой, словом, где бы ни пытался Иван Васильевич осуществить процесс, появлялся зеленый призрак и скалился. И жена, на которую он раньше покрикивал, над которой не раз посмеивался, такая привычная и близкая, а теперь – недоступная, вдруг показалась Пирогову красавицей. Такой же желанной, как в молодости. Хотелось запить от такой жизни. И в субботу Пирогов запил. Он пил и плакал. Плакал и пил. А потом, упав на колени, обнимал холодильник, гладил его эмалированные бока и, размазывая слезы по небритым щекам, хрипел: «Ну, дай, ну, хотя бы один разочек, самый последний, с женой побаловаться. Ну, что я тебе сделал!»

В воскресенье Пирогов решил уйти из жизни. Чего ею было дорожить-то, такой жизнью? Долго думал над запиской, пока жена в курятнике управлялась. Получилось коротко, но ясно: «Люблю, жить без тебя не могу, дорогая моя Настена,,,» Последний раз такие слова Пирогов говорил жене перед свадьбой. И вот опять довелось. Задумавшийся Пирогов и не заметил, как вернулась жена, подошла тихонько, прочитала записку и заулыбалась:

- Никак ты письмо мне пишешь, Ванечка? – Погладила его редеющие волосы, поцеловала макушку. Никогда жена не была с ним такой ласковой, и расчувствовавшийся Пирогов поцеловал жене руку, чего вообще ни разу в жизни не делал. Как покоманде супруги испуганно глянули вверх – никого. Пирогов несмело приласкал жену. Рожа не тпоявлялась. Не сговариваясь, супруги бросились в спальню. И каких же только нежных слов не шептал Пирогов в тот день жене, какими ласковымиименами не называл!. Никогда еще Пироговы не любили друг друга так горячо. А рожа? Исчезла! Так же неожиданно, как и появилась…

(С) Нина Роженко
 

Всё, что достойно перевода

-Ах, ты тварь! Мерзавка! Соплячка!

-Мамочка, я больше не буду! Прости, мамочка!

Визг, стук, рев.

Хильда приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать. Вопли и ругательства неслись со второго этажа. Туда, на второй этаж, вела крутая винтовая лестница с узкими каменными ступенями. Страшно неудобными. Ступени расходились веером от центра к стене. Нормальная нога сорок первого размера целиком на ступеньку не вмещалась. Приходилось либо ползти вдоль стенки, обирая паутину и пыль, либо идти будто бы на цыпочках.

В трех квартирах второго этажа жили семьи русских военных. Шумные, громогласные, с бестолковыми детьми. Хильда неодобрительно покачала головой. Она достала сигарету из мятой пачки, огляделась в поисках спичек, не нашла, вышла в коридор, запахнув черный шелковый халат с крылатым драконом на спине. Дракон сильно смахивал на тритонов, которые в обилии водились в болотце за домом. Рейн, младший сын Хильды, когда был поменьше, таскал этих тритонов домой, сажал в стеклянные банки и что-то там изучал в тритоньей жизни. И даже записывал свои наблюдения в тетрадочку. Хильда ворчала, но терпела.

В узенький коридор с дурацкой винтовой лестницей соседка Тамара умудрилась впихнуть тумбочку для керогаза. Керогаз пыхал желтым пламенем и невыносимо вонял керосином. Держать дома это вонючее чудовище Тамара не решалась. Сама Хильда готовила на электроплитке. А чтобы счет за электричество не вызывал сердечного приступа, в счетчик ловкий Михкель - Хильдин муж - всадил хитрого "жучка". Поэтому ей не было нужды держать в доме такое одоробло, как у Тамары. И по этой же причине Хильда смотрела на соседку с чувством превосходства. В зеленой кастрюле что-то булькало, исходя паром. Тамара готовила обед. Хильда наклонилась и осторожно прикурила от огня. Вопли наверху стихли. Анька перестала воспитывать свою непослушную дочь. Или отдыхает. Хильда глубоко затянулась и, ухватив полой халата крышку кастрюли, чтобы не обжечься, полюбопытствовала, что у соседки на обед. Хм! Презрительная усмешка скривила тонкие в фиолетовой химической помаде губы. Картошка! Опять картошка. Наверху хлопнула дверь, послышались голоса. Хильда швырнула крышку на место и шмыгнула в свою комнату. Но дверь не закрыла, а только прикрыла. Вот пробежала, едва касаясь ступенек, Анькина дочь - Нэля. Всхлипывает, шмыгает носом, видать, здорово досталось от матери. За ней, шаркая тапками, чертыхаясь и ворча, спустилась Анька. Они направились в глубь двора, где в густой зеленой траве празднично желтели одуванчики. Любимое место дворовой детворы. Здесь, на этой полянке, как только начались школьные каникулы, русские девчонки целыми днями возились с куклами, наряжали, укладывали спать, наряжались сами. Соплюшки, а туда же! Хильда усмехнулась. Она пристроилась у окна за занавеской. Анька с дочкой тем временем что-то искали на полянке. Вернее, искала Нэля, а мать, уперев руки в толстые бока, стояла, надзирая за поисками.

- Деньги что ли потеряли? - озадачилась Хильда.
Нэля ползала по полянке на коленках, она бестолково водила ладошкой по траве, испуганно поглядывала на мать.

Любопытство одолело. Запахнув халат, сунув ноги в выходные шлепанцы на тоненьких каблучках, Хильда выплыла из подъезда. Каблучки под тяжестью ее грузного тело тут же увязли в мягкой земле. Подойти ближе Хильда не решилась и вернулась на утоптанную тропинку, что вела мимо колонки к сараям. И уже оттуда спросила:

- Что-то потеряла, Аня?
По-русски Хильда говорила с трудом, с сильным акцентом. Но для общения с покупателями такого знания языка вполне хватало. Она трудилась в продуктовом магазинчике на вокзале.

- А-а-а, Хильда, привет...- Анна кисло улыбнулась. - Да вот Нэлька колечко обронила.

- Дорогое? - оживилась Хильда. Ее цепкий взгляд уже обшаривал траву.

- С александритом, - процедила Анька. - Ищи, ищи, чудище!

"Чудище", утирая слезы, продолжало бессмысленно метаться по траве.

- Нету, - бормотала Нэлька, шмыгая носом.

- А где же оно? - взвилась Анна. Ее гневный визгливый голос заполнил двор. Хильда поморщилась. - Где, я тебя спрашиваю, зараза? Убью!
Бац! Хлесткий подзатыльник настиг провинившуюся дочь. Нэлька зарыдала в голос. Грязными ладошками она размазывала по чумазым щекам слезы.

- Я не знаю, - ревела она.

Хильда пошарила в кармане, вытащила непочатую пачку болгарских сигарет "Стюардесса", аккуратно вскрыла и закурила.

- Нельзя детям давать дорогие вещи, - произнесла она менторским тоном, затянулась несколько раз, щелчком отбросила окурок, скинула выходные босоножки, босиком прошлась по траве, тяжело опустилась на колени и стала методично обшаривать полянку. Шелковые полы халата Хильда подоткнула за поясок, чтобы не запачкать. Под халатом у Хильды обнаружилась нарядная розовая комбинашка в розовых же кружавчиках. Анька злобно закусила губу: "Вот зараза! Специально выплелась помогать, чтобы похвастаться комбинашкой. Спекулянтка чертова!" Хильда тем временем, не подозревая о завистливых Анькиных мыслях, старательно перебирала траву. Дракон-тритон на спине шевелился, как живой.

"И впрямь найдет, - подумала вдруг Анька, - а вот отдаст ли?" Не долго думая, она бухнулась на колени и пошла шерстить траву вслед за Хильдой. Теперь уже трое ползали по полянке, сосредоточенно сопя.

Скрипнула калитка. Во двор вбежал красивый светловолосый мальчик лет тринадцати в голубой рубашке и шортах. Сын Хильды - Рейн. Дворовые девчонки - Нэля и ее подружка Иринка - с Рейном никак не ладили. Он дергал их за косы, обсыпал песком, а повзрослев, норовил ущипнуть за попку. Иринку, свою ровесницу, с тех пор, как ее крепкие грудки стали задорно топорщиться под тонким сарафанчиком, Рейн, пыхтя и краснея, норовил зажать в тесном коридоре, больно тискал потными руками. Иринка сердито отбивалась, шипела, как разъяренная кошка, плевалась и царапалась. Но родителям не жаловалась. А завидев Рейна, возмущенно фыркала. Но Нэлька подозревала, что в этом демонстративном фырканье больше игры, чем настоящего гнева. А на самом деле Рейна и Иринку уже один раз видели в кинотеатре. на дневном сеансе! Хотя Иринка божилась, что с этим уродом она не то что в кино - на одном гектаре гадить не сядет.

- Ema, mida sa teed?( Мама, что ты делаешь?) - Рейн удивленно уставился на ползающую группу.

- Kas sa ei n;e? Otsid ring! ( Не видишь? Ищу кольцо!)

- Mida ring? (Что за кольцо?)

- J;ta mind rahule, Raine , siis on parem otsida abi. Nelya kadunud s;rmus .( Отстань Рейн, лучше помоги искать. Нэля потеряла колечко), - Хильда, раскорячившись, с трудом поднялась, отряхивая коленки. Не торопясь одернула комбинашку, чем вызвала новый приступ зависти у Аньки, поправила халат.

- Kallis? ( Дорогое?) -

- Ma ei tea. Arvatavasti . Juba poole tunni indekseerimise. ( Не знаю. Наверное. Уже полчаса ползаем.)

Анна, не перставая перебирать травинки, раздвигать их, напряженно прислушивалась к переговорам матери и сына. О чем они там сговариваются? Не зная эстонского, она очень переживала, что мать и сын сейчас обговаривают, как половчее умыкнуть колечко.

Рейн пожал плечами и неохотно опустился на колени. Он лениво водил рукой по траве, часто поглядывая на калитку, словно поджидал кого-то. И напоролся голой коленкой на острый камешек.

-Kurat! (Черт побери!) - выругался мальчишка и вскочил.

"Ну, вот! Так я и знала! Ой, не видать мне кольца! Найдут его кураты и оприходуют",- опять всполошилась Анна.

Тут надо сказать, что между всеми народами, что населяли Советский Союз в то золотое время, царили мир и интернациональная дружба. Пролетарии всех стран соединились на одной шестой суши в одном братском объятии. И в газетах про дружбу писали, и с высоких трибун про дружбу говорили. Поэтому каждый, живущий в Советском Союзе, твердо знал, что он полноправный член единой семьи братских народов. И эта дружная семья быстрыми шагами, просто семимильными шагами, движется в направлении светлого завтра, когда никаких наций не станет вовсе. Ни русских, ни эстонцев, ни армян. Никого! А будет одна единая общность - советский народ. Все, кроме Хильды, это знали и понимали. И только Хильда, особенно когда подвыпьет, все допытывалась у Тамары, Иринкиной матери, какой они национальности? В голове у Хильды все перемешалось. Почему-то Хильда была уверена, что все, живущие в Советском Союзе, - поголовно русские. Все. И она, Хильда, тоже русская. И ее сын Рейн - русский. И Муж Михкель, молчаливый добродушный толстяк, ни слова не знавший по-русски, тоже русский. Но они вдобавок еще и эстонцы. Типа: все - фрукты, а мы еще и яблоки. Тамара, хохоча, пыталась объяснить Хильде, как та не права. Это как раз они, Тамара и Иринка, самые что ни на есть русские. И Анька - тоже русская. А ее муж - украинец. А Галка из третьей квартиры - башкирка. И на самом деле ее зовут Гульсылу. А Хильда - наоборот, эстонка. Но Хильда продолжала упрямо допытываться, какой они нации? И недоуменно закатывала глаза, кривила тонкие губы в фиолетовой помаде, затягивалась папироской, словом, всячески демонстрировала свое непонимание.

Однако вынуждена заметить, высокое гордое звание братских народов совершенно не мешало некоторым представителям этих самых народов на бытовом уровне испытывать друг к другу снисходительное чувство некоего превосходства. Причем свое превосходство все переносили с легкостью, а вот чужое.... Обида разгоралась тем сильней, чем не понятней было, на чем это чувство превосходства, собственно, замешано? Почему росло оно и пухло, словно квашня на печке. Украинцы величали русских москалями и кацапами, а те не оставались в долгу и отвешивали хохлам такой же мерой. Эстонцев в сердцах называли куратами. Эстонцы тоже не молчали и припечатывали русских собратьев по интернациональной дружбе не менее обидным словечком, с намеком на некое домашнее пятачковое животное. Ну, было, было! Слова из песни не выкинешь. Но этакими непотребными вещами занимались исключительно отсталые, несознательные элементы. Вынуждена признать, что Анна как раз к таковым и относилась.

Теперь, читатель, тебе понятно, почему Анна, ползая среди одуванчиков, шепотом величала Хильду кураткой. Я понимаю, как это непотребство больно ранит твое чувствительное сердце, дорогой читатель. И мне не по себе. Но истина дороже. Однако продолжим наш рассказ.

Анна теперь не столько искала кольцо, сколько не спускала глаз с навязавшихся на ее голову помощников, остро жалея, что не знает эстонского языка.

Тем временем Хильда, перекурив, предложила разделить поляну на участки по числу ищущих. Она даже нашла палку и стала продирать в траве границы предполагаемых участков. И тут из угловой квартиры, опираясь на палочку, вышла Марика Карловна. Между прочим, бывшая фрейлина ее императорского величества. Вот так-то! Укладка - волосок к волоску. Белоснежная блузка. Под воротничком - сверкающая рубинами брошь. Черная юбка как будто только что из-под утюга. Голова откинута, подбородок вздернут. Осанка! В руках бидончик. Для воды.

Надо сказать, что все удобства в нашем нелепом доме: вода, сортир - находились во дворе. И все жильцы, даже бывшая фрейлина, носили воду из колонки в центре двора. У колонки существовала специальная длинная ручка, ну, вроде рычага. Надо было долго раскачивать этот рычаг, прилагая немало сил, чтобы из трубы тонкой нервной струйкой наконец побежала вода.

Деревянный сортир хоронился в глубине двора за сараями. Голыми попами на сиденье с отверстием никто из жильцов естественно не садился. Все громоздились на стульчак ногами, принимая позу орла на покое. Все, кроме фрейлины ее императорского величества. Высокий сан, преклонный возраст и больные ноги не позволяли ей взбираться на стульчак. История умалчивает, как она решала эту житейскую проблему. Она никогда ни на что не жаловалась. Всегда - осанка. Всегда - белоснежная блуза. И никаких халатов!

Управившись с хозяйственными делами, Марика Карловна садилась в кресло у окна. И сидела часами. Ее красивое, породистое лицо на фоне старинного кресла темного дерева с резной высокой спинкой, казалось прекрасной картиной в дорогой оправе. Картиной из совсем другой жизни, которой ни Анна, ни тем более Нэлька, ни даже Хильда не знали.

Правда, у Хильды помимо "жучка" в пробках было еще одно большое преимущество перед всеми жильцами: у нее у единственной(!) в квартире соорудили туалет. Иногда, обычно находясь в подпитии, Хильда приглашала кого-нибудь из жильцов полюбоваться на достижение человеческой мысли и последнее слово в области бытового комфорта. В тесной темной каморке, выгороженной в углу кухни, вертикально из пола торчала металлическая, довольно ржавая труба, должно быть сотка. На нее надевалось некое приспособление, на которое, прицелившись, можно было осторожно присесть и справить нужду. Но только одну. Либо малую, либо большую. А вместе - никак. Устройство не позволяло. Но Хильда все равно гордилась и важничала.

И вот Марика Карловна шествует по воду, как английская королева, и видит следопытов, елозящих в одуванчиках. К тому моменту их уже четверо: Анька с дочерью и Хильда с сыном. Любопытство свойственно даже королевским особам. Марика Карловна меняет курс, приближается к соседям и строго интересуется:

- Mis juhtus, Hilda? (Что случилось, Хильда?)

Хильда объяснила.

-On vaja niita muru (Надо скосить траву), - непререкаемым тоном заявила Марика Карловна.

Хильда загрустила. Ей совсем не улыбалось искать косу и тем более косить. Но спорить с фрейлиной в нашем дворе никто не осмеливался.
Анна совсем запереживала. Число помощников росло, а с их ростом, как ей казалось, в обратной пропорции уменьшался шанс заполучить утерянное кольцо. Будь оно неладно! Расстроенная Анна наподдала притихшей было Нэльке. Нэлька взвыла. Марика Карловна еще выше вздернула подбородок и процедила сквозь зубы:

- Beating laps on alandav. (Бить ребенка - унизительно).

Анна ни черта не поняла, но догадалась по брезгливому выражению лица старой фрейлины, что та ее осудила. Анна оробела. Она уже и не рада была, что затеяла поиски кольца. Тем более, что кольцо-то было так себе. Дрянь. Дешевка, купленная в газетном киоске за три рубля две копейки. Дешевле бутылки водки. И как теперь выбраться из этой ситуации, Анна не знала.

И тут появился Михкель. Если помните, муж Хильды.

- Hilda, siis oleksin seal pikka aega v;rrelda? Ma tahan s;;a. (Хильда, ты долго будешь там ползать? Я есть хочу!)

Обрадованная Хильда тут же поручила мужу раздобыть косу и немедленно скосить траву, сославшись на Марику Карловну. Михкель обиженно засопел, но возразить фрейлине не осмелился. Он исчез за сараями и через несколько минут появился с косой. Анна, ухватив Нэльку за руку, отряхивала халат и что-то сердито бормотала. Нэлька понуро стояла, не обращая на мать внимания. Марика Карловна руководила покосом, а Михкель, обливаясь пОтом, обкашивал полянку. Через полчаса все было кончено. Скошенную траву сгребли. Лысая поляна высветилась уродливым пятном , и всем стало ясно, что кольца здесь нет и, видимо, не было.

Марика Карловна, развернувшись, пошла к колонке. Желтый бидончик раскачивался в ее жилистой худой руке. Михкель, утирая раскрасневшееся лицо, оттащил косу за сарай и потрусил вслед за Хильдой. Хильда, обтерла ноги, обула выходные босоножки и пошла домой кормить мужа. Рейн куда-то смылся. У скошенной полянки остались Анна с Нэлькой.

- Куда ж это проклятое кольцо делось? - тоскливо спросила Анна. Спросила просто так, для порядка, и потащила Нэльку домой в полной уверенности, что кольцо незаметно присвоили кураты. Разве ж их поймешь, чего они там лопочут?

В опустевшем дворе появились Рейн с Иринкой, быстренько проскочили мимо Марики Карловны и скрылись за сараями. Там, если пролезть через дыру в деревянном заборе, можно было очутиться в чужом саду. Ничейном. Дом еще только строился, и хозяева появлялись не так часто. Видно, деньжат не хватало. Недостроенный дом несколько лет пустовал. И старинный сад пустовал. Рейн с Иринкой, усевшись в тени развесистой яблони, молча смотрели на голубое небо в белых кудрявых облачках, на мелкие цветы в траве у забора. Голубые, похожие на крохотные звездочки, цветы.

- Su silmad on nagu need lilled. (Твои глаза похожи на эти цветы), - сказал Рейн и взял Иринку за руку.

Иринка ничего не поняла, но улыбнулась счастливой улыбкой. И у Рейна от этой улыбки, а может, от ясного летнего неба, а может, от теплого аромата согретых солнцем цветов, вдруг жарко забилось сердце.

- Смотри, видишь облачко над березой? Правда, на цветок похоже?

Рейн ни черта не понял, но улыбнулся такой же счастливой улыбкой и повторил:

- Цвье-ток. По-хьо-же.

Иринка засмеялась.
- Ты смешной.

Рейн кивнул.
- Sa oled v;ga ilus . (Ты очень красивая).

Иринка снова засмеялась и покраснела, слово " ilus" она поняла.

Рейн смотрел на ее курносое раскрасневшееся личико и чувствовал себя абсолютно счастливым.

- Ma armastan sind (Я люблю тебя), - пробормотал он, отвернувшись. Он боялся взглянуть на Иринку и вдруг почувствовал, как ее теплые губы влажно коснулись его щеки.

- Ma armastan sind ,- повторила Иринка. - Я правильно говорю?

И Рейн отчаянно закивал:
- Правьильно! Правьильно!

Марика Карловна, стоя за забором в тени развесистой яблони, слышала каждое слово. Она полюбовалась луговыми незабудками у забора, вгляделась в облако над березой и с грустью обнаружила, что оно совсем не похоже на цветок, как это виделось влюбленной русской девочке. "Совсем старая стала, ничего уже не вижу", - подумала старая фрейлина. Вообще-то, истины ради я должна сказать, что думала Марика Карловна на эстонском языке, словно кто-то посторонний скрипучим усталым голосом произнес внутри нее: "V;ga vana on muutunud, mitte midagi ei n;e ". И она согласилась с этим скрипучим незнакомцем. Она еще немножко постояла под яблоней. Ей не здоровилось. Ухватившись за забор, она пережидала приступ слабости. Она видела, как Иринка положила голову на плечо Рейну. А он тихонько обнял девочку. В траве громко и радостно стрекотали кузнечики, порхали разноцветные бабочки. Жизнь текла своим чередом.

Осторожно, чтобы не вспугнуть юных влюбленных, старая фрейлина заковыляла по тропинке через двор. Сегодня каждый шаг давался ей неимоверным усилием. И в груди, под снежной блузой, что-то томило и вроде как жгло. Кое-как добралась она до кресла и опустилась в него. Ее знобило, она нащупала на тумбочке плед, такой же старый и изношенный, как и хозяйка. Кое-как укрылась пледом и закрыла глаза.

Очень давно, во времена былинные, почти сказочные, Марику Карловну, тогда юную красавицу Марику, представили к царскому двору. И цвести бы ей фрейлиной ее императорского величества, щеголять в роскошных платьях, красоваться на балах. Но грянула революция. Родители Марики растерялись и от растерянности быстренько выдали дочь замуж за военного. Неравный брак. Но выбирать не приходилось. Сразу после свадьбы счастливый муж увез красавицу-жену в Париж. Там и остались. Муж работал по дипломатической части, а Марика тосковала по дому. Когда родился сын, он стал и ее домом, и ее родиной, и нежной привязанностью, и горячей любовью.

Младший сын родился уже в Эстонии, куда семья вернулась в двадцать пятом году. Марика хорошо помнила свой восторг, когда в первый же день по возвращении домой она отправилась на берег моря. Моросил дождь, она стояла под сосной, вдыхая чуть солоноватый влажный воздух и думала, что ничего лучше в ее жизни не было и никогда не будет. Как она могла так долго жить без этого серого невзрачного неба, без этого серого неласкового моря? Капельки дождя сбегали по сосновым иголкам. И все это: дождь, сосны, влажный песок, крикливые чайки - было так прекрасно, неповторимо прекрасно.

Тогда же они с мужем купили в пригороде Таллина особнячок, похожий своей нелепой конструкцией на ковчег. Во всяком случае, так казалось Марике. Она сразу полюбила этот дом и называла его "наш ковчег". Может, потому, что после прекрасной французской чужбины дом стал ее спасением от житейских бурь и невзгод? Маленьким островком покоя. Можно сказать, счастья. Иногда покой и счастье так похожи. Они посадили под окнами жасмин, заложили яблоневый сад. Под одной из этих яблонь, посаженных руками мужа, прятались сегодня юные влюбленные.

Марика никогда не интересовалась политикой. Она любила мужа и детей, любила свой дом. Ей не было дела до событий в мире. Наивная, тогда она еще не знала, что так не бывает, так просто не может быть. Она тогда еще не знала, как умеют, казалось бы далекие события ломать людские судьбы. Когда в Эстонии установилась советская власть, Марика почти не заметила этой перемены. Младший сын много болел, и ее волновало только его здоровье. И ничего больше. Муж увез семью на глухой лесной хутор к дальней родне. Может, поэтому их не арестовали?

А потом началась война. Марика скрывалась все на том же хуторе, спасая младшего сына от войны. А муж со старшим сыном воевали в эстонском легионе. Когда же Советская армия погнала немцев из Прибалтики, Марика не смогла уехать. Муж со старшим сыном бежали из страны буквально последним пароходом. А она осталась, потому что меньший сын, раненый в голову, без сознания лежал в погребе. Сверху на крышку погреба хозяева набросали соломы. И только ночью выпускали Марику подышать воздухом и поесть. Она смотрела на рассыпанные в темном небе звезды, на оранжевую луну и мечтала о том, как когда-нибудь закончится война, вся семья снова соберется в ковчеге. На террасе второго этажа накроют белой скатертью стол. В розовые чашки севрского фарфора она разольет ароматный чай, испечет пирог с ревенем. Они будут пить чай, разговаривать и радоваться тому, что снова вместе. Под оранжевым абажуром лампы мотыльки будут кружиться в бестолковом танце. А из сада ночной ветерок принесет аромат цветущих яблонь. И это будет счастье. Мечты о встрече придавали Марике сил, и она терпеливо возвращалась в душный до вонючести погреб, где на соломенном марасе метался в горячке ее сын. Она поила его куриным бульоном. Говорят, куриный бульон лучше всякого лекарства раны лечит. Как получилось, что младший сын у них не в них пошел? Хоть и мальчишка безусый, а участвовал в сопротивлении, чуть не погиб. Мать не смогла оставить раненого сына, хотя сердце разрывалось от тоски. Но впереди была желанная встреча, чай на террасе, оранжевый абажур. Надо только верить и ждать. Она верила и ждала.

Действительность оказалось куда как суровей. Марика была не только матерью героя-освободителя, но женой и матерью фашистских офицеров. И гнить бы ей за родственные связи в лагерях. Да еще с такой нестандартной биографией. Но пощадили. Ради младшего сына пощадили. Тот успел доказать свою лояльность власти. И даже вступил в коммунистическую партию, и даже стал, представьте себе, крупным партийным функционером. Но к матери наезжал редко. Отношений с ней не афишировал. Боялся за карьеру, должно быть. От брата и отца он публично отрекся. От матери вроде не отрекался, но и не жаловал. Она осталась одна.

Марике Карловне не без его хлопот выделили комнатку в конфискованном доме. И вот ведь ирония судьбы - в том самом доме, в ее любимом ковчеге, где она была когда-то счастливой женой и матерью. Правда, от ковчега мало что осталось. Дом перестроили под многоквартирный. И он утратил свою самобытность. Но оставался яблоневый сад и кусты жасмина, как свидетели ее недолгого счастья. Потом и сад отрезали и отдали под застройку. Дом-ковчег ветшал и старел вместе с бывшей хозяйкой. Надежды на уютные посиделки на террасе в кругу семьи оставалось все меньше. Потом и вовсе не осталось.

Шли годы. Муж и старший сын даже сниться перестали. И все чаще приходили грустные мысли, что их давно нет в живых. И вдруг случилось событие совсем уж невероятное. Они отыскались в ФРГ. И муж! И сын! В тот незабываемый для Марики Карловны год дорогой Леонид Ильич завел очень дружеские отношения с Западной Германией. Газеты трубили о невиданных успехах нашей дипломатии. На волне этой всеобщей эйфории и пришло неожиднное известие. Уж какими там путями, через каких могущественных людей, но нашли они свою маму и жену и им даже разрешили написать ей письмо. Конечно, у мужа давно образовалась новая семья, но про свою старую жену он, оказывается, никогда не забывал. И когда его вторая супруга почила в мире, он принялся искать Марику. Правда, железный занавес надежно скрывал от мира население одной шестой части земли. Но муж не сдавался. И вот отыскал. И не просто отыскал, а обратился в правительство СССР с просьбой выпустить Марику Карловну из страны, чтобы значит, семья, наконец, через страшно сказать сколько лет, воссоединилась. Марика Карловна не спала ночей от неожиданно свалившейся радости. Она даже помолодела. И начала строить планы и робко мечтать о встрече. И был в этих мечтах стол под белой скатертью и чай из чашек севрского фарфора. И уже забытые лица дорогих ее сердцу людей. Она читала и перечитывала открыточку, исписанную красивым ровным почерком мужа. "Ma armastan sind (Я люблю тебя)", - написал муж. Как давно никто не говорил ей этих слов. Она и забыла, как они волнуют и радуют.

Долго в правительстве совещались, выпускать или не выпускать больную старушку семидесяти пяти лет за границу. И постановили - не пускать! Мало ли, какие она там секреты нашим бывшим врагам выболтает. Муж не перенес печального известия и вскорости умер. А Марика Карловна осталась жить.

Она осторожно повозилась в кресле, устраиваясь поудобней. Закуталась в плед и попыталась заснуть. Но не спалось. Вчерашнее письмо от младшего сына все расставило на свои места. Сын в свойственной ему суховатой манере известил мать, что выполнил ее просьбу и договорился о месте в доме для престарелых в Нымме. Чисто, уютно, хороший уход. Недели две займет оформление, а значит, во второй половине июня ей предстоит переезд на ее последнюю квартиру. Прочитав письмо, Марика Карловна машинально отметила, что через две недели как раз во всю зацветет жасмин, и она успеет налюбоваться любимыми цветами, прежде чем отправится в приют.

Муж всегда ставил ей букет жасмина на тумбочку у кровати. Он был очень внимательным и нежным ее муж. Таким же нежным, как этот Хильдин сын. Как влюбленно он смотрел на эту русскую девочку сегодня. Сама Хильда, конечно, недалекая, дурно воспитанная женщина. Но мальчик у нее славный. Пожалуй, надо подарить ему севрский сервиз на память, когда она уедет в приют. В счастливой семье обязательно должен быть красивый сервиз, и стол под белой скатертью на террасе, и арматный чай, и пирог. Правда, от сервиза остались всего две тарелки и хрупкая чашечка. Все, что удалось сберечь за годы лихолетья. Но Марике Карловне нравилось думать, что сервиз у нее цел, и, порой, ей казалось, что так оно и есть. И в доме, в ее любимом ковчеге, ничего не изменилось. Ничего. Сейчас откроется дверь, войдет муж с букетом жасмина... Нет, не войдет. Никогда не войдет. Марика Карловна вздохнула, горюя, и вновь мысли о предстоящем отъезде в приют одолели ее. Приют. Какое унизительное слово. Хотя изначально ничего унизительного в нем нет. Уют, приют. Дом, где ее приютят. Приютят из милости, потому что она не нужна собственному сыну. Так, прочь грустные мысли! Она не позволит себе раскиснуть. Думай о хорошем! Думай о хорошем! Этой чумазой девочке, которая так трогательно плакала, потеряв кольцо, я подарю брошку с рубином. Эта мысль так понравилась Марике Карловне, что она даже тихонько рассмеялась, представляя, как обрадуется девчушка такому царскому подарку. Такую брошь не стыдно надеть на свадьбу. Девочки растут быстро, и быстро становятся невестами. Она вспомнила свою свадьбу. Аромат жасмина. Сияющие глаза мужа. Они сбежали из-за стола, ушли на берег моря и целовались под сосной. Жизнь обещала только счастье. Но не получилось. Не получилось долгой счастливой жизни.Нет, долгая жизнь получилась. Вот только счастье заблудилось. В лесу, или еще где. И кто в том виноват? Но ведь были в ее жизни сияющие глаза мужа и жасмин. Были. Значит, не так уж все и плохо. Не так уж и плохо...

Первой несчастье заподозрила вездесущая Хильда. Утром, торопясь на работу в свой продуктовый магазин, она не увидела Марики Карловны в ее любимом кресле. Хильда постучала в дверь, в окно. Никакого результата. Позвала соседей. Дверь вскрыли, Марика Карловна лежала на полу рядом с креслом. Широко открытые невидящие глаза смотрели в окно на робко зацветающий куст жасмина. Рядом валялась брошь с рубином. Ее и передали сыну, приехавшему к вечеру. Сын забрал тело матери и увез хоронить в Таллин. Вещи старой фрейлины - кресло, кровать, древний шкаф с побитым молью барахлом - все погрузили в грузовик и свезли на свалку. Любопытные девчонки - Нэлька с Иринкой - тут как тут. Они бродили по опустевшей комнате старой фрейлины, заглядывая во все углы. На полу валялись обрывки пожелтевших писем, старинные открытки с голубками, исписанные красивым бисерным почерком, выцветшим от времени. На одной из открыток с изображением прекрасной дамы с букетиком жасмина Иринке удалось разобрать: " Ma armastan sind!" И она радостно засмеялась, потому что знала, теперь уже знала, точный перевод.

Снежная баба

    Снежная баба

    Спать Полинка легла королевишной. А проснулась снежной бабой. Так уж получилось. Вот интересно всем, куда это королевишны деваются? До свадьбы все девки, как одна, королевишны. Потому как в любви, словно в теплой водичке, плещутся. Хохочут. Глазки блестят. А после свадьбы посмотришь - и блеск пропал, и губки подковкой сложились, рожками вниз. Голову угнет, словно ее узда держит, сумками обвесится, и бежит.     Диагноз и без доктора ясен: сердечная дистрофия. Острый дефицит любви. А недолюбленная женщина - это, я вам скажу, катастрофа. Выйдешь вот так в город, глянешь - одни снежные бабы кругом. Сплошной Северный полюс. Аж мороз продирает. И вдруг среди этого мерзлого снега - огонь полыхнет. Идет вроде женщина, как женщина, а от нее жаром пышет. Любовным. Редкость большая по нынешним временам. 

    Вот и Полинка королевишной ходила. До вчерашнего дня. Природа не обидела Полинку фактурой. Витек так и говорил: "У тебя, Полинка, что полупопия, что полушария - глаз радуют!" И то верно! Мировые худосочные стандарты Полинкина фигура раза в три обогнала. Но Природа - большая шутница. И над Полинкой тоже пошутила. Держала, держала на ладошке, а в последний миг другой ладошкой и примяла. И вышла Полинка после этих шутливых объятий, словно каравай из печки. Вся округлая, пышная, вся вширь пошла. Но Полинка на Природу не обижалась. Какая есть. Да и Витек ее именно такой полюбил. И все у них с Витьком ладно да складно выходило. И Полинка поверила, что счастье вот оно. И даже решилась побаловать себя. Витьком любимую. Купила с зарплаты атласа белого с выбитыми розочками. Красоты небывалой! И халат сшила. Королевский! Витек, как увидел ее в этом халате, аж в лице изменился. А Полинка перед ним расхаживает: и так повернется, и этак. Ужинать сели - Полинка куриных пупочков натушила с луком - а халат на коленке возьми и разойдись. Коленка алеет, как летнее яблочко, жаром пышет. Полинка сияет. Словом, живи и радуйся. И ночью Витек с таким жаром, с таким пылом ее любил, что Полинка поняла: вот оно! Наверняка замуж звать будет. 

    Утром она поднялась пораньше, надела аккуратно сложенный на стуле новый халат и пошла завтрак готовить. Как настоящая мужняя жена. Пупочков вчерашних разогрела, кофе сварила. Умница-разумница! А Витек бочком-бочком к двери и оттуда скороговоркой выдал. Полинка речь его запомнила слово в слово. Долго потом она эту речь по словечку, по буковке разбирала, словно пыталась понять, откуда же взялся в безобидных вроде словах этот страшный убийственный смысл. А сказал Витек, что ему уже тридцатник, мамаша всю плешь проела: женись да женись. И Витек постучал по макушке, где, видимо, находилась проеденная его мамашей плешь. И он, Витек, плюнул на свою свободную холостую жизнь и вот женится. В эту субботу. На свадьбу не зовет. Сама понимаешь, не прилично. Прости, Полинка, и прощай! Ты, конечно, баба хорошая, но жена - это такое дело. Витек неопределенно повертел рукой, как бы поясняя, какое непростое это дело - жена. И ушел. А Полинка сняла свой новый праздничный халат, аккуратно повесила на плечики в шкаф. И превратилась в снежную бабу.

    На свадьбу она конечно не пошла. Но издали посмотрела, на кого ее Витек променял. Так, ничего особенного. Против Полинки - Мышиный Хвостик. "Ну что ж, - подумала Полинка, - пусть с Мышиным Хвостиком празднует!" Сложила губы подковкой, рожками вниз и стала дальше паковать яйца в большие коробки на своей птицефабрике. Потому что до этого дня главными в ее жизни были Витек и яйцесклад. Витька теперь можно вычеркнуть. Осталась только работа, работа. Иногда на подмену ее сажали сортировать цыплят. Она брала желтые пушистые комочки и с нежностью смотрела, как беспомощно тычутся малыши слабыми клювами в ее огрубевшую ладонь.

    Прошло лет пять. Полинка все также укладывала яйца в картонные коробки. После работы шла домой. Губы - подковкой, глаза - в землю. От ее большого неуютного тела веяло вечной мерзлотой. И встречные мужики шарахались в сторону. А она двигалась, как тяжелый большегруз на скорости. Берегись! Дома садилась у телевизора и смотрела передачу "Давай поженимся!" 

    Вот в такой унылый вечер однажды раздался стук в дверь. На пороге стоял Витек. Вот уж нежданный гость! Полинка с забытым интересом разглядывала его. Постарел и как-то осунулся. Неухоженный какой-то. Вон воротник залоснился. Что ж это Мышиный Хвостик так плохо за мужем следит! А это кто? У ног Витька топтались двое малышей лет трех. Двое Мышат с большими печальными глазами. 

    Витек неожиданно бухнулся на колени:

    - Полинка, не гони! Прости! Но кроме тебя некому помочь. Беда у меня, Полинка!

    Мышата испуганно жались к отцу, их светлые печальные глаза налились слезами.
    Из бессвязного рассказа Витька Полинка кое-как поняла, что с Мышиным Хвостиком что-то не ладно, а Витьку завтра в рейс на неделю. Перевели его на дальние рейсы. И отказаться нельзя - уволят. А он кормилец. И ехать нельзя - на кого ж малышей оставить? Наталья не усмотрит за ними. "Наталья - это Мышиный Хвостик",- подумала Полинка, но вслух ничего не сказала. А Витек продолжал рассказывать. Пока мать была жива, она помогала. Но нет матери, умерла полгода назад. И у Натальи тоже никого из родни не осталось. Соседка помогала присматривать за малышами, и за Натальей. Да сама свалилась с гриппом. Помогай, Полинка! Ты единственный родной человек!

    Полинка задумчиво посмотрела на взъерошенного чуть не плачущего Витька, на испуганных Мышат и неожиданно для самой себя согласилась. Всю ночь она не спала, все прокручивала в памяти разговор с Витьком и такие важные для себя слова про родного человека. Как же они грели ее эти слова!

    Утром она написала заявление, попросила неделю за свой счет и отправилась к Витьку. Дом поразил ее своей неухоженностью. В маленькой спальне на кровати сидела ее разлучница. Мышиный Хвостик. Лицо желтое. Взгляд безжизненный. Полинка обратила внимание, как беспокойно двигались ее руки. Только они и казались живыми на этом высохшем теле. Разлучница даже головы не повернула на робкое Полинкино: "Здравствуй!" На окошке, на полу, на стульях - везде лежали пластмассовые разноцветные кубики. Аккуратно сложенные в пирамидки по цвету. Красные - с красными, синие - с синими. 

    - Ты только кубики не трогай, - проговорил Витек, - а то она разволнуется. Пока кубики сложены, она спокойна. 

    Полинка оцепенела. Такого она не ожидала.

    - Да ты не бойся, - Витек поморщился, - она безобидная. Только если кубики трогают, она кричать начинает. 

    Он помолчал. 

    - Она не всегда такая была. Это после родов началось. Роды тяжелыми были. Сначала стала кубики сетками домой таскать. Я думал, пацанятам. Потом разговаривать перестала, замолчала. И никого не узнает: ни меня, ни мелких. А так она безобидная. 

    Он подошел к жене и погладил ее по тусклым волосам, завязанным в хвостик. Женщина никак не отреагировала на мужнину ласку. 

    - Ты, Полинка, по-женски приглядывай за ней, ну, там, памперсы меняй и все такое.

    - А что врачи-то говорят? - наконец обрела речь Полинка. 

    Витек неопределенно пожал плечами и уехал. А Полинка осталась. Она осторожно заглянула в спальню. Мышиный Хвостик так и сидела на кровати, безучастно глядя в стенку. Только ее руки, казалось, жили отдельной беспокойной жизнью. Все разглаживали старый фланелевый халат в красных вишенках на худеньких острых коленках. Полинка заметила, что вишенки на коленках почти стерлись. Она подошла и села рядом с Мышиным Хвостиком. Помолчала. 

    - А я ведь тебя убить хотела, - тихо сказала Полинка. - Было дело. А оно видишь, как жизнь повернулась. 

    Полинка опять помолчала, вздохнула:

    - Ты прости меня. Прости за мысли мои дурацкие! Ты не волнуйся, я за пацанятами присмотрю.

    Женщина все так же безучастно смотрела в стенку, только руки мелко дрожали.
    Вечером Полинка забрала из садика Мышат. Весь день она скоблила, стирала, отмывала, гладила. Дом изменился неузнаваемо. И теперь Мышата недоверчиво смотрели на Полинку и испуганно жались к стене. Полинка накормила их блинчиками с молоком, на ночь выкупала, нарядила в чистые пижамы.      Раскрасневшиеся мордахи все так же таращились на нее печальными глазищами, но испуг исчез. Полинка подхватила Мышат на руки и понесла спать. Она не знала колыбельных и, подумав, запела низким грудным голосом: "Огней так много золотых на улицах Саратова, парней так много холостых, а я люблю женатого". От     Мышат так уютно пахло молоком и цыплячьим пухом. Полинка закрыла глаза и представила, как будто Мышата - ее дети. Ее, а не Мышиного Хвостика. И вобще, никакого Мышиного Хвостика нет. А есть она, Витек и их дети. А та, за стеной, пусть не мешает им. Пусть вообще исчезнет. Хорошо, если бы исчезла.

    Дни пролетали незаметно. В хлопотах. Полинка отводила Мышат в детский сад. Они совсем перестали бояться ее и весело семенили за ней, приспосабливаясь к ее широкому шагу. Дома она меняла белье и кормила Мышиного Хвостика. И принималась за хозяйство.Скоро должен вернуться Витек. К его приезду Полинка нажарила пупков с луком, накрыла стол. Она опять ждала Витька, словно и не было прошедших пяти лет. Витек восхищенно цокал, крутил головой, удивляясь, как изменился его дом. Мышата уплетали полюбившиеся блинчики. Ну, чем не семья! Если бы не та! За стеной!

    Но Полинка понимала, что обманывает себя. Витек - только вошел в дом - сразу в комнату к ней, к Мышиному Хвостику бросился. По плечам гладит, в висок целует. А потом уж Полинку заметил. Конечно, благодарил, в комплиментах рассыпался. Только что Полинке эти слова! Слова они и есть слова. Пустота. А сердце его там, за стенкой, у разлучницы.

    - Чего ж ты ее в интернат не сдашь? Чего мучаешься? 

    Это Полинка уже вечером спросила, когда Мышата спать улеглись.Не удержалась.
Витек посмотрел на нее долгим внимательным взглядом.

    - А что ж я потом сыновьям скажу, когда подрастут? Что я их мать из родного дома свез в приют? Как же я оправдаюсь перед ними? Неет, Полинка. И в радости, и в горе. Все вместе.

    И Полинка подумала, что такого Витька она не знала. И остро позавидовала вдруг той, за стенкой, которая сумела так привязать к себе мужика, что даже больная, негожая, а нужна ему. А вот Полинка не сумела удержать. И так ей обидно стало, так горько. Полинка смотрела на усталое лицо Витька, на суровые складки, прочертившие лицо, на ранние морщинки, на седые виски и думала, что такой мужчина ей и нужен. Вот такой вот, серьезный и верный. Как он сказал? И в радости, и в горе - вместе.

    А Витек попросил ее еще неделю посидеть с Мышатами, пока он не найдет сиделку. И она, скрывая обжигающую радость, согласилась. Жизнь пошла привычная и в то же время тревожно-радостная. Витек все время был рядом. И Полинка, занимаясь домашними делами, иногда ловила на себе его задумчивый взгляд. А уж она и не знала, куда его посадить, как угодить. Всю свою одинокую незадавшуюся жизнь она даже не представляла, какая это радость - ждать мужа, ухаживать за ним. И Полинка наслаждалась непривычной для себя ролью. 

    Вечером они сидели с Витьком за столом. Чай в чашках давно остыл, а они все говорили и говорили. И казалось Полинке, что в карих глазах Витька плещется нечто большее, чем благодарность. А когда Полинка пошла к раковине сполоснуть чашки, Витек взял ее за руку, огрубевшую от работы, и притянул к себе. Он целовал ее шершавые ладошки и шептал ласково.

    -Полинка, Полиночка! 

    Ох, и жаркой же оказалась эта ночь! Такой жаркой, такой сладкой! Уж Полинка отлюбила Витька за все одинокие холодные годы. И засыпая под утро на его груди, она подумала, что совсем не ревнует Витька к той, что за стеной. Что ж делать, если так сложилось? Утром Полинка привычно метнулась на кухню готовить завтрак, будить и собирать в детский сад пацанят. Провожать Витька на работу. Потом - в спальню. Подмыть Наталью, поменять памперс, расчесать, усадить у окна. Утреннее солнце заглянуло в окно, и кубики засияли алым цветом. Управившись, Полинка присела рядом с Натальей.

    - Ты меня не бойся. Я тебя не обижу. И пацанят твоих я уже, как своих люблю. Мишка сегодня чашку разбил. С ежиком. Расстроился. Пойду куплю ему такую же. А Ванечка котенка вчера принес. Забавный! Он ласковый Ванечка, жалостливый. Ты прости, Наташ, что я вроде как тебя заменила. Так получилось. Не моя вина. Сначала ты меня заменила. Теперь вот я тебя. 
 
    И все пошло своим чередом. Витек, уходя из дома, целовал жену венчаную, а потом - жену невенчаную. И Полинка понимала: так надо. Так должно быть по справедливости. Полинка уволилась с работы и переехала к Витьку. Подруги ахали и крутили пальцами у виска. А Полинка утешала себя: "Ну так что ж? Знать, судьба у нее такая. А что соседи да подруги языками чешут, так пусть их, раз заняться нечем. Ей, Полинке, все равно. Она счастлива. У нее теперь есть муж. У нее двое сыновей! И они называют ее мамой Полей! И еще есть Наталья. Мама Наташа. Вот такая теперь у нее семья. Такую семью ей Бог дал. И спасибо Ему!

    Полинка достает из шкафа белый атласный халат в тисненных розочках. Давненько она его не надевала. Она с улыбкой смотрит на свое отражение в зеркало. Ничего! Подрастут мальчишки, пойдут в школу, и Полинка родит им сестренку. А как же! Конечно родит! Витек вон каждую ночь шепчет ей, какая она горячая да ненасытная. Понятное дело! Она же не снежная баба.


    Любовь Шапито

    Любишь ли ты клоунов? Они выбегают на арену, рыжие-рыжие, в нелепых башмаках, смешных полосатых штанишках , перекошенных пиджачках. У них огромные копеечные веснушки, красные носы картошкой, смеющиеся рты, намалеванные по щекам. Зрителям весело, зрители хохочут. Они видят смешной нос и нарисованную улыбку. Они не видят глаз. Даже когда глаза клоуна печальны, зрители все равно смеются. Рыжий клоун не должен печалиться. Он не имеет права на печаль. Он весельчак. Он хохочет утробным громким смехом. А по щеке катится огромная слеза. Черного цвета. Слезы клоунов всегда черного цвета. Ведь они нарисованы. И люди, глядя на слезы клоуна, хохочут. До слез. Когда человек становится смехом, когда каждое его слово и жест, каждое движение вызывают хохот, слезы - тоже повод для смеха. Люди смеются и не хотят понимать, что нарисованы только слезы, а чувства - они настоящие.

    Когда-то давно, в другой жизни, где в небе плавали веселые облака, похожие на океанских черепах, где бабочки, раскрашенные цветными карандашами, вылетали из альбома и трепетно садились на мою ладонь, где гибкие гимнасты в лунном трико отталкивались от батута и улетали к золотым звездам из фольги под куполом Шапито - я была клоуном. Грустным клоуном, с черной слезой, нарисованной на белой щеке.

    В этом нелепом мире терпко пахло влажными опилками и звериной мочой и сладко - жирным гримом из металлической коробочки. Лошадиные гривы рыжими знаменами реяли над ареной, подковы сочно чмокали, взбивая фонтанчики опилок. Музыканты радостно дули в трубы, выдувая звонкие марши. А я - я еще не знала, что убить в человеке радость легко. Очень легко.

    Почему я все время мысленно возвращаюсь в то влажное, насыщенное стремительными грозовыми ливнями лето, перебираю в памяти дни и слова, вспоминаю лица и выражение глаз. Грустные черные глаза Иды, серые смеющиеся глаза Олега. И свои, заплаканные. Теперь-то я знаю: это большая ошибка - смотреть на мир сквозь слезы. Слезы стирают жесткие границы, смягчают краски, обжигают надеждой. Это большая ошибка - надеяться на любовь, молить о любви, выпрашивать любовь, как подаяние.
 
    В то дождливое лето я, очарованная предчувствием любви, бесцельно слонялась по улицам. В лужах на черном асфальте плясали солнечные зайчики. Легкий сарафанчик из зеленого шифона свободно скользил по телу. Ливни проливались внезапно, пронизанные теплым солнечным светом. Радуга разноцветным коромыслом цеплялалсь за разлапистые антенны на влажно блестевших крышах. Пенистые потоки бурно неслись вдоль тротуаров. Я снимала босоножки и шла босиком. Теплый ветер трепал промокший сарафанчик, как парус... Промокшая насквозь, я прибегала к Иде, тормошила и обнимала ее. Ида кормила меня маленькими пирожками с мясом, поила горячим чаем.

    Зачем я все время возвращаюсь туда, в то сумасшедшее лето? Что я хочу вспомнить? Какие фантазии оживить в памяти? 

    Мой дебют в цирке совпал с субботой. Ну да, это была суббота, 20 июня. Это-то я помню!
Я сижу между тубой и барабанами в тесном загончике для оркестра. Совершенно оглохшая. И очень волнуюсь. Все-таки дебют. Я первый раз в жизни выступаю в самом настоящем оркестре. Тискаю потными ладошками бубен с колокольчиками и жду сигнала барабанщика - дружеского толчка коленом.

    Толстый смешливый барабанщик регулярно прикладывается к плоской фляжке, алеет картошистым носом и пухлыми щеками. Мятое вафельное полотенце шарфиком болтается на могучей шее. Сделав очередной глоток из фляжки, он озорно подмигивает мне, торопливо промокает полотенцем потную лысину и весь уходит в ритм. В этом задорном ритме двигаются не только его мощные ручищи, но и все огромное тело. Безусловно, он ас. Мастер! Я восторженно таращусь и жду сигнала. Волнуюсь до дрожи в коленках.

    Толчок! Я вскакиваю с шаткой табуреточки, вскидываю бубен над головой, с размаху бамкаю маленькой колотушкой в его кожаное пузцо и приседаю на место. Такая у меня партия. Ида артистично пилит смычком лакированную скрипочку и каждый мой сольный выход сопровождает одобрительным кивком. Она мне и подсуетила эту работу, пока "чертов бубанист" шабашил по свадьбам или пребывал в очередном запое. Я не особенно вникала. Все равно болталсь без дела на каникулах. А тут такая халява - бесплатный цирк каждый день! Два класса музыкалки по классу фортепьяно позволяли надеяться, что бубен я освою быстро и цирковых не подведу. Судя по одобрительным кивкам, Ида довольна моим дебютом.

    В Иде всего много: жгуче-черных кудрей, пышных бедер, могучего бюста, на который она легко укладывает свою скрипочку. Черное платье с блестками, малиновая помада на полных губах, перламутровые тени цвета созревшего синяка. Очень яркая женщина. Я обожаю Иду. Мы с ней дружим. Мне льстит, что такая взрослая, яркая женщина дружит со мной. Ее муж - кумир всех дворовых мальчишек - вратарь нашей областной футбольной команды. Ида шутит, что она замужем за футбольным клубом. Это похоже на правду. Двери их квартиры не закрываются, друзья и коллеги обедают и ужинают, гостят днями, неделями. Ида жарит котлеты сотнями, печет пирожки ведрами.

    Что общего между замужней женщиной тридцати лет и семнадцатилетней студенткой пединститута, кроме площадки четвертого этажа в подъезде пятиэтажного дома? Не знаю. Но мы дружим. Я читаю Иде свои стихи о несчастной любви к сокурснику. Кроме нее никому мои стихи не интересны. Владик Баум - единственный парень в нашей девичьей четвертой группе - поневоле стал предметом обожания по крайней мере половины филологинь. Совершенно сдвинулся на этой почве: решил, что обладает неземными достоинствами и поэтому может осчастливить своей худосочной сутулой персоной только выдающуюся женщину, звезду мирового экрана, к примеру. На худой конец, студентку театрального вуза. Не сказать, что я потеряла голову от нашего филологического нарцисса. Скорее всего сработал инстинкт стадности. И страстное желание влюбиться. Владик был обречен на мою любовь. Но взаимности я не дождалась. Вдохновленный всеобщим обожанием Владик штурмовал театральных красавиц. Отставленные филологини страдали каждая на свой лад. Я сочиняла стихи пачками. И грузила своей тоскливой поэзией отзывчивую Иду.

    Многое позабылось, но помню, как сейчас: мы сидим на тесном балкончике, курим "Мальборо" из запасов мужа-футболиста, я нараспев читаю:

Я умру, я умру, я умру,
Без тебя мне не жить на свете,
Я умру на заре поутру,
На грозовом и мрачном рассвете.

    Ида задумчиво выпускает заграничный дым из малиновых губ.

    - Знаешь, Веточка, - говорит она наконец решительно, - оно тебе надо -умирать из-за такого обормота? Ты таки да лялечка, а не какая-нибудь потерянная. Студентка! Картинка! Стихи пишешь. А кто такой твой Владик? Голый ноль в пустом месте! Или ты надеешься, что этот обормот таки сделает деньги? И не мечтай! Он сделает беременной твою талантливую головочку. Больше от него ждать нечего.

    - Да причем тут деньги?! Ты что не понимаешь? Он меня не любит! - возмущаюсь я.

    - Веточка, любовь - это цимус! - Ида мечтательно улыбается. - Но для того, чтобы этот цимус завелся на твоем столе, все-таки нужен еще доход. Деньги нужны, деньги! Пусть твой кишкомот таки живет еще сто лет! И 99 из них мучается! Но без тебя! Шо ты будешь иметь с этого педагогического гуся, кроме твоей головной боли? Это же надо девке так голову заморочить!

    Забавная она была, Ида! Шумная, веселая, заводная. Тогда я не задавалась вопросом, счастлива ли она. Юрка, ее муж, был веселый красивый парень. И мне по молодости моей казалось, что они совершенно счастливы. Как же я ошибалась!

    Мой дебют в цирке прошел успешно. Барабанщик Миша по этому поводу выставил две бутылки "Бастардо", настоящего, крымского. Праздновать мы пошли в чей-то вагончик. Дверь была открыта, хозяин отсутствовал. Я с любопытством разглядывала походное жилище. Узкая койка накрыта клетчатым пледом. На стене - гитара, в углу какие-то коробки, должно быть с реквизитом. На приставном столике - недопитая бутылка кефира, сушки в бумажном пакете, и ветка сирени в граненом стакане. Надо же! Человек, который обитал здесь, любил цветы и музыку.

    - А он кто? - спросила я Мишу, ткнув в сторону гитары.

    - Клоун! Олежка!

    - А-а-а, понятно, - разочарованно протянула я, вспомнив толстую неуклюжую фигуру на арене в рыжем лохматом парике, с красным носом и рыжими веснушками, величиной с копеечную монету. Он таскал по арене резиновое бревно, падал на спину, болтал ногами и смеялся утробным смехом. А потом плакал, и слезы фонтанными струйками изливались на зрителей. Зрителям жутко нравилось. 

     Миша уже открыл бутылку и разливал вино в невесть откуда взявшиеся бокалы. В распахнутую дверь я сначала увидела глаза. Странно светлые на смуглом лице, словно выгоревшие на солнце. Вошедший даже не вошел, а как-то очень легко взлетел в вагончик по ступенькам. Я восхитилась его поразительной легкостью и гибкостью. И мне захотелось немедленно вот так же легко взлететь на стол, сбросить на пол узенкькой босой ступней дурацкие сушки и, поигрывая бедрами, кружиться в алой шелковой юбке с оборками. И звенеть бубном, и покусывать веточку сирени горячими от желания алыми губами, и чтобы он не отрывал своего насмешливого взгляда от моих хмельных глаз. И самой смело смотреть в его глаза. Серые, колючие. И угадывать за внешней колючестью что-то такое, флибустьерское, отчаянное, от чего сладко замирает и колотится сердце. 

    Мне не почудилось, я ощутила всем своим похолодевшим от волнения телом , что вместе с этим сероглазым флибустьером в душный вагончик ворвался свежий морской ветер и наполнил тревогой и страстью мои паруса. Они радостно вскипели, обещая морской простор, бескрайнее небо и крики чаек, и соленые брызги в лицо. И это было так хорошо, так радостно, и тревожно, что я засмеялась. Я еще не поняла, что пропала, совсем пропала, как парусник, захваченный пиратами. Я еще думала, что свободна в своем полете по волнам. 

    - Ну вот, Олежка, барышню поразил! - хмыкнул барабанщик Миша, покосившись на меня. - Веточка! Вы его бойтесь! Он у нас пират, похищает доверчивых девочек и ест их на ужин.

    Олежка?! Это и есть Олежка? Этот красавец- флибустьер и есть тот самый рыжий неуклюжий клоун с бревном?!  

    - Что пьем и по какому поводу? - спросил флибустьер, ничуть не удивившись гостям. Он взял бутылку, прочитал этикетку, одобрительно кивнул.

    - Неплохое вино! Я его в свое время попил в Ялте немерено! Михасик, ты растешь в моих глазах! Ребята, его надо пить маленькими глоточками, смаковать! Как смакуют красивую женщину. И тогда почувствуешь легкий привкус шоколада. Еле ощутимую шоколадную горчинку. Как аромат.

    Он щелкнул пальцами от избытка чувств!

    - Спрашивается вопрос, мальчики, может, мы начнем наконец пить это чертово вино? Или будем разговоры разговаривать? - вмешалась Ида, закуривая.

    Миша согласно кивнул.

    - Раздайте патроны, поручик Голицын!

    Олег протянул мне и Иде бокалы.

    Миша торжественно объявил:

    - Выпьем за Веточку! Она сегодня отбубнила как мастер! Посвящаем ее в заслуженные цирковые бубанисты!

    Мы чокнулись. Я не сводила глаз с флибустьера. Зачарованно смотрела, как он подносит бокал к губам, как делает глоток вина, как дернулся кадык на крепком смуглом горле. Меня бросило в жар. Я глаз не могла отвести от этого подвижного горла.

    Никогда! Никогда меня не привлекал кадык Владика, никогда мне не хотелось прикоснуться к нему губами или лизнуть. Еще чего! Что же такое со мной творится? Прямо наваждение какое-то! "Перестань на него таращиться!- приказывала я себе.- В конце концов, это неприлично!" 

     Я зажмурилась и быстро глотнула вина, даже не почувствовав его вкуса. 

    - Не так! - услышала я голос флибустьера. Он подошел совсем близко. Взял мой бокал. Повернул его той стороной, которой только что коснулись мои губы. И медленно. Очень медленно поднес бокал к своим губам. Его насмешливые глаза были совсем рядом. Я только на секундочку взглянула в них. Только на секундочку. Не надо было этого делать. Я погибла! Но ни Миша, ни Ида не заметили эту мою мгновенную ошеломительную гибель. Или мне показалось, что не заметили? Я завороженно смотрела, как флибустьер сделал глоток из моего бокала, улыбнулся и сказал:

    - Теперь я знаю все ваши мысли... сказать, о чем вы думаете?

    Я отчаянно замотала головой, я испугалась, что флибустьер произнесет вслух то, о чем я мечтала с тех пор, как он появился в вагончике.

    Он вернул бокал, и я так же медленно прикоснулась пылающими губами к влажному стеклу, где только что побывали его губы... Мне казалось, я прикасалась к его губам. В голове вдруг зашумело. Необычайное веселье охватило меня. Мы только что поцеловались! Поцеловались! И никто ничего не понял! 

    Наверное, я прсто опьянела тогда, вылакав бокал вина на пустой желудок. Помню, как на меня накатило океанской волной чувство вселенской любви к миру.Оно фонтанировало во мне, било ключом . Меня просто распирало от этой любви. Я любила всех гибких индусов с оленьими влажными глазами, невозмутимо-спокойных эстонцев , горячих чернооких испанцев, вертких улыбчивых китайцев, эбонитовых негров и эскимосов в теплых оленьих шкурах, японцев с миндальными глазами и пылких французов, и даже гордых бородатых айнов, которых по пальцам можно пересчитать, я обожала в эту минуту. Словом всех, кто только есть на белом свете. Я задыхалась от своей необъятной любви, она плескалась через край и грозила всемирным потопом. Я тормошила Иду, тискала в объятиях, целовала. Мне надо было поделиться своей любовью. Но почему меня душили слезы? Я ничего не могла с собой поделать. Душа пела, а сердце сжималось от боли, и я не знала, что мне делать с этой болью, и с этой песней, кипевшей и бурлившей в душе.Ъ

    Ида с Мишей как-то странно смотрели на меня. А флибустьер совсем не обращал внимания. Он склонился над гитарой, и тихо перебирал струны. И так же тихо запел.

У беды глаза зеленые
Не простят, не пощадят,
С головой иду склоненною,
Виноватый прячу взгляд.
В поле ласковое выйду я
И заплачу над собой.
Кто же боль такую выдумал?
И за что мне эта боль?

    Почему я решила, что он поет для меня? Потому что его губы касались моих губ на моем бокале? Или потому, что только у меня в этой компании оказались зеленые глаза?

    Дальше в памяти провал. Каких-то связанных воспоминаний у меня не осталось. Помню, что сидела на коробках в углу вагончика и страдала. Помню солнечный луч в запыленном окошке. Помню ветку сирени, на которой я отыскала пять счастливых соцветий! Пять! И потихоньку сжевала их. Боже мой, этого сиреневого счастья должно было хватить лет на сто, а не хватило даже на один вечер.

    Мы пили вино, Ида с совершенно серьезным выражением лица рассказывала одесские анекдоты. Барабанщик Миша хохотал, хлопал себя по толстым ляжкам. Олег с Идой сидели на кровати. И я не просто видела. Я чувствовала, как ее горячее пышное бедро прижимается к его крепкой ноге, обтянутой джинсами. Я мучительно сглатывала соленый комок слез. А он никак не глотался. И я улыбалась и снова глотала, запивая слезы терпким вином с привкусом шоколада. Улыбалась, всем видом показывая, как мне плевать на ее бедро, на его насмешливую улыбку и сильные длинные пальцы, небрежно перебирающие струны. 

    Странный это был вечер. Случай свел нас в вагончике. Таких разных, совершенно чужих. ПО крайней мере, так мне казалось тогда. Просто случай. И внешне - все весело и непринужденно: вино, анекдоты, смех. Но я ощущала приближение взрыва, как ощущаешь приближение грозы. Теперь я думаю: неужели это моя пылающая ревность, сжигавшая меня весь вечер, неужели это она витала в душном сумраке вагончика, нагнетая неясную тревогу и тоску? 

    Мы вдруг разом замолчали. Стих смех. Миша задумчиво постукивал по коленке, Ида опять закурила. Олег, отвернувшись, смотрел в окно. В открытую дверь вагончика, в его душные наэлектризованные сумерки, вдруг влетела бабочка с изумрудно-зелеными разводами на оранжевых крылышках. И заметалась в поисках выхода. Мы завороженно уставились на нее. С каким-то болезненным интересом следили за ее ломаным бестолковым полетом. А она неожиданно упала на ветку сирени и замерла. Оцепенела. 

    - Веточка, тебе пора домой, - вдруг сказала Ида. Она не смотрела на меня, стряхивая пепел в свернутый из бумаги кулечек. 

    - А ты? Ты идешь? - мною овладело строптивое отчаяние.

    - Нет, мы еще порепетируем.

    - Я подожду.

    - Не надо меня ждать! - в голосе Иды зазвучало плохо скрываемое раздражение.

    Барабанщик Миша поднимается и, не прощаясь, выходит из вагончика. Ида выжидательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю: я лишняя! Лишняя! Я должна уйти, а они останутся. Вдвоем. На этой узенькой койке. Они любовники! Это мысль вдруг забилась в моем воспаленном мозгу безумной зеленой бабочкой. А как же песня? У беды глаза зеленые... И поцелуй в бокале? "Нет, я не уйду! Я не уйду! Я не оставлю их вдвоем! Ну же! - мысленно молила я флибустьера. - Прогони ее! Прогони! Пожалуйста! Умоляю тебя!" В этот миг я возненавидела Иду. И сама испугалась этой острой, яростной ненависти.

    Дальше опять провал. Я не помню, как вышла из вагончика. Помню, как меня стошнило, и я блевала в кустах, склонившись до земли. Помню, как потом, спотыкаясь о троссы, державшие Шапито, бродила бесцельно. Должно быть, ходила по кругу, как цирковая лошадь. И все-таки упала, ободрав колено до крови. Помню, как привалившись к теплому брезентовому боку балагана, плакала беззвучно и никак не могла выплакать свое горе. 

    Эти двое там, в вагончике, они и были моим безутешным горем. В сумочке искала носовой платок, а нашла плоскую железную коробку с гримом. Как она попала ко мне в сумку, я не помнила совершенно. Открыв ее, я с горьким наслаждением вдохнула сладковатый аромат гримовальных красок. Пристроив на коленях зеркальце, я цепляла пальцем белую краску и размазывала ее по щекам, на лбу. В зеркале постепенно проявлялось грустное лицо белого клоуна. Не хватало только колпачка и зрителей. Черной краской я старательно нарисовала три черных слезы, три черных капли на щеке. Так я сидела под брезентовой стеной Шапито, и настоящие слезы текли по нарисованным. 

    Первые капли дождя гулко застучали по брезенту. Надо было идти домой, но я не хотела уходить. Ноги сами понесли меня к проклятому вагончику. Свет в окошке не горел, и сердце мое съежилось от горя. Дождь усиливался. Я подошла совсем близко и даже дышать перестала. Все мое существо стремилось туда, где за хлипкой вагонной стенкой продолжалась какая-то своя, неведомая мне жизнь. Открытое оконце чернело тайной. Там в этой черноте что-то происходило. Сначала я услышала шепот. Горячий невнятный мужской шепот. Слов я не разобрала. Смысл этих горячих слов утонул в шорохе усиливающегося дождя. Но, боже мой, сколько страсти звучало в этом прерывистом задыхающемся шепоте мужчины. И тут же монотонную шуршащую мелодию дождя и горячечное бормотание мужчины прервал женский стон. Протяжный, горловой, вдруг оборвавшийся на самой высокой ноте. И тишина обрушилась на меня. И оглушила. И в этой тишине я услышала сумасшедший стук своего сердца. 

    Дождь лил все сильнее, я совсем промокла, меня трясло то ли от холода, то ли от невыносимой душевной боли. А там, в вагончике, заскрипела кровать под тяжестью двух тел и прерывающийся голос мужчины повторил несколько раз:"Возьми...возьми" И сразу за этими словами мужчина застонал, часто и хрипло дыша. Я представила, что происходит сейчас там, и слепая неистовая ревность охватила меня. Нашарив под ногами обломок кирпича, я с размаху запустила им в черное окно. Мой снаряд что-то поразил: испуганный крик и грохот чего-то упавшего раздались одновременно. 

    Вспыхнул свет. В окошке замаячила лохматая голова Иды и голый торс Олега. Он нелепо подпрыгивал, натягивая джинсы. Это было очень смешно. Никакой он не флибустьер, а самый обыкновенный голый мужик. И я захохотала, склоняясь до земли, хлопая ладонями по мокрым застывшим коленкам. И кажется я еще кричала: "Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!"

    Помню, как Олег обнял меня, подхватил на руки и понес . Помню его горячие губы на своем виске и прерывистый голос, щекотавший мне ухо:

    - Маленькая дурочка! Что же ты наделала? Ты зачем себя раскрасила? Ты что придумала, а? Клоунесса! Девочка моя глупая! Чудо ты мое зеленоглазое! Веточка моя!

    Через неделю я уехала в стройотряд. А когда в сентябре вернулась в город, на месте Шапито в парке выстроились цветные вагончики обслуги "Луна-парка", то ли поляков, то ли чехов. Но самое большое потрясение ожидало меня дома. Ида уехала вместе с цирком, бросив мужа-футболиста и благоустроенную квартиру. Уехала за Олегом. Больше я никогда их не видела. Не знаю, как сложилась у них жизнь. Обрели ли они счастье. Остались ли вместе. 

    Но до сих пор самым ярким любовным воспоминанием в моей жизни остались горячие руки Олега, горячие губы у виска и его радостный, удивленный шепот под дождем: "Девочка моя! Веточка моя!"


    Свидание

    Часы на ратуше пробили пять раз. Пять звонких медных ударов в сиреневом январском утре. И рассветный сумрак раскололся на тысячи мелких осколков. Острых, как льдинки. Пять ударов - пять тысяч сиреневых льдинок. Очаг потух еще ночью. Надо вылезать из-под одеяла матушки Джинет в ледяную стынь выстуженной комнаты. Матушка Джинет из монастыря Бенедиктинок славилась умением выстегивать теплые легкие одеяла из гусиного пуха. Под таким одеялом никакие холода не страшны. Габриэлла потянулась и с сожалением покинула пригретую за ночь постель. Прошлепала босиком к очагу, где с вечера сушились шерстяные чулки, быстро натянула на ноги. Сразу потеплело. Сунула ноги в деревянные шлепанцы, огладила бедра, расправляя полотняную рубашку и привычно пожалела, что Гийон не видит ее сейчас, такую соблазнительную в этой белой рубашке.

    Друг мой читатель, я думаю, тебе стоит поближе приглядеться к Габриэлле. Право, она того заслуживает. Конечно, будь она знатной дамой, мне бы не пришлось тебя долго уговаривать. Но Габриэла простая кружевница. И мать ее Жанелла, и бабушка Шанталь, и прабабка Синклар - все были кружевницами. И заметь, очень хорошими. И скажу по секрету, иная кружевница утрет нос герцогине, особенно если у нее такая высокая грудь, как у Габриэллы, такая тонкая талия, такой задорный носик. Неужели ты думаешь, читатель, что титул способен украсить женщину? Если бы мою бедняжку Габриэллу нарядить в платье с золотым узором, украсить грудь кружевами, которых она наплела уже несколько десятков лье, ни одна герцогиня не устояла бы рядом с ней. Померла б от зависти! Но увы, последний указ короля запрещал горожанкам носить платья из шелка, тафты, атласа, дамаста, а также цендаля, тобина, зеттина, шарлаха, арраса. Вот какая несправедливость! Но Габриэлла в лавках, где торговали тканями, даже не заглядывалась на эти дорогие диковинки. Она и в суконном платьице была чудо как хороша! Вот сейчас она как раз натянула свое коричневое выходное платье и расчесывает волосы деревянным гребнем. Гляди, гляди, читатель! Волосы золотистые, как липовый мед. Уж ей-то не придется сидеть часами на балконе в дурацкой шляпе, чтобы осветлить свои кудри. А глаза! Сияющие, карие! Пухлые розовые губки. Поэза, а не женщина! Как раз на днях вышел трактат о красоте. Мне довелось заглянуть туда одним глазком. И что ты думаешь, читатель? Впечатление такое, что ученый муж, сочиняя сей трактат, так-таки подглядывал в окошко Габриэллы.

    Габриэлла закрутила волосы в тяжелый узел, надела белоснежный чепец. Легкая улыбка тронула ее губы. Сегодня счастливый день.И ничто в целом свете не испортит ей этот день. Ничто и никто! Она вышла в соседнюю комнатку, служившую кухней и мастерской. У окна на простом деревянном столе лежали коклюшки, челноки. В полотняных мешочках аккуратно разложены мотки ниток. С десяток деревянных крючков разных размеров лежали в ивовой корзиночке, дожидаясь хозяйки. Но сегодня быть им без работы! Сегодня великий день. Помоги мне, Святой Габриэль!

    Девушка накрылась шерстяным платком, взяла корзину и вышла из дома. Прямо перед ней расстилалась довольно просторная площадь, вымощенная камнем. В этот ранний час по ней сновали люди. Повозка, до верху набитая хворостом, медленно пересекла площадь и скрылась в улочке, ведущей к рынку. Торговцы лепешками с луком и копченостями торопились, обгоняя друг друга, за ними струился сытный запах печеного теста с пригоревшим лучком. Водоносы, молочницы, торговки вином и маслом спешили на рыночную площадь. В морозном воздухе далеко разносилось постукивание деревянных башмаков. Габриэлла с удовольствием присоединилась к спешащим горожанам.

    Сегодня она ждет в гости Гийона, юного повесу из свиты герцога де Шона. Конечно, читатель, у тебя сразу возник вопрос, где это простая кружевница могла познакомиться с дворянином из герцогской свиты? Эх, читатель, читатель! Неужели ты не был молодым? Во все времена всех эпох молодые люди умудрялись знакомиться на улице. Особенно, если они были хороши собой. Случайный взгляд, движение плечиком вот так - вверх и обратно, легкая улыбка, предназначенная тому, кому надо - и все. Амуру подан знак, и он пускает стрелу без промаха, в самое сердце. Во все времена молодые люди были изрядно собразительны и находчивы в любовных делах. 

    Граф Гийон де Беллегард увидел Габриэллу на рынке. Семнадцатилетний красавец сразу заметил Габриэллу в гомонящей рыночной толпе, словно драгоценный камень в угольной куче. И она загляделась на каштановые волосы до плеч, синий колет, из-под которого так соблазнительно выглядывала белоснежная рубашка, красиво облегавшая смуглую крепкую шею молодого человека. Габриэелла ревниво отметила для себя, что у красавца-графа хорошая прачка. Так бела была его рубашка, так пенились белоснежные кружева. Черный плащ и богато расшитая стразами перевязь довершали костюм юного графа. Он был чертовски хорош Гийон де Беллегард! 

    Словом, их взгляды встретились. Наверное, над рыночной площадью в этот миг прогремел гром, небо перечеркнула яркая вспышка молнии, и невиданной красоты цветы распустили свои разноцветные бутоны во всех горшках, горшочках, розетках, корзиночах и корзинах, которые находились в мансардах, и дворцах славного города Санлиса. Такой силы чувство вспыхнуло в груди юного графа. А может, ничего такого и не произошло, а с серого январского неба продолжала сыпаться серая морось, но Гийон уже ничего не замечал. Словно привязанный тонкой, но прочной нитью из рабочей корзинки Габриэллы, он следовал за ней по рынку от мясника - к торговцу птицей, от зеленщика - к булочнику. Придерживаясь на почтительном расстоянии, он проводил девушку до дома, восхищаясь стройностью ее стана, живостью летящей походки. И что тут поделаешь, читатель? Гийон влюбился. С молодыми людьми это случается довольно часто. По нескольку раз за день. 

    Несколько дней юный граф прогуливался мимо окон прекрасной кружевницы и наконец удостоился приветливого взгляда. По-моему, они даже перемолвились несколькими словами. Но я не могу за это ручаться. А поскольку моя история правдива от первого до последнего слова, я лучше промолчу. Но судите сами, сегодня Габриэлла с утра побежала на рынок. А как сияли ее глаза! Если бы рядом были свечи - клянусь! - они вспыхнули бы все до единой. Так сияли ее глаза. Смотрите, смотрите - она покупает курицу! Не может быть! Она купила еще и гусиной печенки. Безрассудная мотовка! Не иначе ждет в гости возлюбленного. 

    Сделав покупки, Габриэлла, не оглядываясь по сторонам, поспешила домой. Надо сказать тебе, читатель, что Габриэлла - глубоко порядочная женщина. И разве она виновата в том, что ее муж скончался от лихорадки два года назад, в одночасье сотворив из молодой жены молодую вдову? Знаешь ли ты, читатель, каково это в двадцать три года ложиться в холодную одинокую постель? Каково это остаться одной без мужской ласки и любви? Хотя скажу тебе по секрету, от Антуана в постели радости было немного. Никогда слова ласкового не скажет, не приласкает, все сопком, да молчком. Вы не поверите, но муженек за пять лет замужества ни разу не сдернул с нее рубашку, чтобы полюбоваться ее великолепным юным телом. Ни разу! Молча нащупает рукой холмик Венеры, молча сделает свое дело, натянет ночной колпак, отвернется и через минуту храпит. Одна радость, что муж. А чего удивляться? В пятьдесят восемь лет миска вареной говядины под винным соусом возбуждает гораздо больше, чем стройная женская ножка.  

    Так что давайте порадуемся за Габриэллу. Пусть и ей чуть-чуть улыбнется счастье. Конечно, вы можете возразить, что граф де Беллегард никогда не женится на кружевнице. Да! Не женится. Не женится, черт побери! А возьмет в жены родовитую девицу, жеманную и холодную, как лягушка. И даже лягушка в постели была бы горячей, чем эта расфуфыренная кукла. Бедный Гийон! Через полгода он сбежит на войну. Счастье, что в родном отечестве на такой вот случай всегда шла какая-нибудь война. Граф де Беллегард совершит множество безрассудных поступков и погибнет геройски. Но не спешите оплакивать горькую участь графа. Это случится не скоро, а пока он жив и влюблен! И такой жизнью стОит дорожить. А если нет любви, разве это жизнь?! И какого черта ею дорожить? Прости меня, Господи!

    Но вернемся к Габриэлле. Она уже должна быть дома. Однако дома ее нет. Очаг холоден и пуст. Что же задержало юную вдовушку? Ах вот оно что! Теперь понятно. Надо вам сказать, что ни одна горожанка славного города Санлиса, даже очень влюбленная, не упустит возможности развлечься. А сегодня на рыночной площади занимательное зрелище для зевак. Ну, конечно! В первом ряду Габриэлла со своей корзинкой.  

    В центре площади у позорного столба столпотворение. Глашатай вслух зачитывает решение магистрата. Торговец птицей Эжен Крема пытался продать пять протухших голубей достопочтенному Гастону Леруа. Гастон пожаловался в магистрат. Голубей обследовали и пришли к выводу, что для еды они не годятся, дух, который исходит от тушек, смраден и вызывает рвоту. Магистрат, куда входят девять уважаемых горожан Санлиса, заседал недолго. И решение принял суровое, но справедливое. Дабы впредь Эжен Крема не позорил цех торговцев птицей, привязать его к позорному столбу и повелеть ему самому съесть оных птиц. Габриэлла подошла, когда страсти накалились. Взъерошенный и красный Эжен есть свой подпорченный товар никак не желал. Он вертел головой, плевался и выкрикивал ругательства. А стражники пытались скормить ему очередную гнилую тушку. Горожане хохотали, дразнили Эжена, отпускали шуточки. Больше всех веселился толстяк Гастон Леруа. Он даже вызвался подержать голову незадачливого торговца, чтобы стражникам удобней было засовывать кусочки птицы в рот наказанному.  

    Да-а-а, родители явно погорячились, когда назвали своего первенца Эженом, что означает "благородный". Добропорядочные горожане, они небось не предполагали, что их сынок вырастет прохиндеем. И вот - о позорище! - на глазах у всего города их сын давится гнилыми голубями, слезы текут по грязным щекам, он всхлипывает и кашляет, блевотина струей выплескивается из его желудка. Стражники брезгливо отскакивают. Над толпой проносится возмущенный шум. Кто-то из горожан уже ищет под ногами камни. Но Габриэлла вдруг вышла из толпы, подошла, озираясь, к стражникам.

    - О мой добрый господин! - она хватает за руку старшего из них , справедливо полагая, что он главный.

    - О мой добрый господин, позвольте мне дать этому бедному человеку немного сахара и перца, чтобы он не так страдал.

    Толпа затихает и тут же взрывается новыми криками.

    - Да они заодно! Гнать ее отсюда! Нет, пусть трескает тухлятину вместе с ним!

    Стражники задумчиво выжидают.

    - Добрые люди! - голос Габриэллы, звонкий, ясный. - Добрые люди! Я не знаю этого человека. Но у меня сегодня счастливый день! И я так хочу, чтобы все сегодня были немножко счастливы. Хоть чуть-чуть! Всего лишь щепотку сахара и перца для этого бедняги. Прошу вас! Сжальтесь! 

    Габриэлла касается нежной ручкой рукава колета старшего стражника. Он важно кивает головой! Можно! Габриэлла насыпает в ладонь преступника сахара и перца. Бедняга бормочет слова благодарности. Сдобренное сахаром и перцем мясо естся веселей. Толпа начинает разочарованно расходиться. Остаются лишь несколько самых любопытных. 

    Но Габриэлле некогда дожидаться окончания экзекуции. Она спешит домой. Надо разжечь очаг. Вязанка хвороста уже приготовлена. Она колдует у плиты. В горшочке варится курица, наполняя дом сытным ароматом. В другом горшочке Габриэлла колдует над соусом. Она взбивает яичные желтки, заправляет их специями, не жалея перца. Щедро добавляет сахара, и смешивает с кислым вином. До чего ж вкусно получилось!

    Она стелит на постель чистое белье, взбивает подушки в радостном предвкушении любовного свидания. По ее миловидному личику блуждает счастливая улыбка. Он придет, мой Гийон! Мой Король! Мое ясное Солнце! Я усажу его за стол. В глиняные кружки я налью молодого вина, что пенится и бурлит, как вода на мельнице у дядюшки Жуана. От вина в крови вскипает огонь, и разливается нега. Он будет рвать сильными руками курицу, макать ее в соус, а я буду смотреть на его руки и представлять, как он сжимает и гладит мою грудь. Я буду перебирать его шелковые кудри. Разве у кого-нибудь во Франции есть такие великолепные кудри! Они, как вода в лесном ручье, струятся и ласкают руку. Я буду целовать его в ямочку на шее, где тоненькая синяя жилочка вздрагивает в такт его горячему сердцу. Каждый поцелуй, как роковая печать на его сердце, чтобы никогда ничьи губы больше не коснулись этой восхитительной ямочки. Я буду целовать его чувственные губы, его сладкие губы, выпивая аромат его дыхания. О, мой любимый, мой Король! Зачем ты похитил мое сердце? Верни его бедной кружевнице! Что же мне делать без сердца, как жить? Нет, Любовь моя, не возвращай мое сердце, иначе я умру от горя. Умру! Умру!

    Габриэлла закружилась по комнате, радостно смеясь. Нет, я не умру. Я никогда не умру! Мой Гийон, мое Солнце любит меня! Оглядев комнату - все ли в порядке - Габриэлла накинула платок и спустилась вниз. Она встала в дверях, ожидая возлюбленного. В этот дневной час площадь уже пуста. Горожане вернулись с рынка, и занялись домашними делами. Срамные девки еще не просыпались после ночных приключений, только бездомная собака пробежала мимо, повиливая хвостиком. А Гийона все нет. Габриэелла смотрит в узенькую улочку на другом конце площади. Оттуда должен появиться Гийон. Он придет. Он обязательно придет. Он просто задерживается. Она стоит на пороге, не чувствуя холода. Она само ожидание. Низкие пуховые облака вновь затянули небо, и крупные снежинки посыпались на мостовую, словно там, в небе над Санлисом, прохудилась перина, которые так славно умеет набивать матушка Джинет из монастыря Бенедектинок.

    Габриэлла протянула руку, мохнатая лучистая снежинка легла на ее ладонь и растаяла. Девушка слизнула снежную капельку и радостно улыбнулась. Вот сейчас из-за угла появится Гийон. Она уже слышит его шаги. Но почему так много шагов доносится из-за угла? И голоса. Злые громкие голоса. Нет, это не Гийон. Но кто же? Из-за угла на площадь выбегают с десяток мужчин, вооруженных пиками и мечами. Они оглядывают пустую площадь, замечают Габриэллу и устремляются к ней. Закрой дверь, заложи засовом и беги наверх. Прячься! Это, должно быть, лесные разбойники, промышляющие в лесах под Санлисом. Прячься, Габриэлла, прячься! Что же ты медлишь? 

    А Гийон! Они же убьют его! Их слишком много. Сейчас он появится, и они убьют его, моего мальчика, моего возлюбленного. Габриэлла, словно оцепенев, смотрит на приближающихся мужчин. На них рваные куртки, плащи с капюшонами, лица бородаты и страшны, длинные сальные волосы в колтунах. "Надо бежать!- говорит себе Габриэлла. - и не трогается с места. Она понимает, что никуда не убежит, потому что должна спасти Гийона. Он вот-вот появится. Он в опасности! Предупредить его! Она должна предупредить его. И значит, сейчас здесь ей придется умереть. Умереть? Какая жалость! Она так никогда и не узнает, как умеет любить юный Гийон, не почувствует тяжести его тела на себе. Не узнает, насколько ласковы его руки и губы. О, Гийон! Прощай, мой возлюбленный! Прощай! Габриэлла делает шаг вперед, она видит распяленный криком рот бегущего впереди, видит короткий взмах его руки и еще слышит, как, разрывая плоть и ломая кости, пика пронзает ее тело. И в смертельной истоме, задыхаясь от невыносимой боли, она кричит страстным гортанным криком не сбывшейся любви: "Гийон! Беги, Гийон!" И уже шепотом:" Спасайся!" Алая, как молодое вино, кровь хлынула из огромной рваной раны.

    Ее бездыханное тело падает на грязную мостовую. Разбойники, толкаясь, перешагивают через Габриэллу и исчезают в доме. На побелевшее, утратившее краски жизни лицо молодой женщины тихо ложатся пушистые снежинки. И не тают. А снег все продолжает падать и падать, словно там, высоко-высоко в небе над Санлисом прохудилась перина матушки Джинет.

    Габриэлла умерла. И так и не узнала, что свидание с будущей невестой Денизой де Вержи задержало графа Гийона де Беллегарда. И спасло ему жизнь.

    Я просыпаюсь среди ночи от отчаянного крика. Я опять зову Гийона. У меня нет знакомых с таким именем. Я никогда не была во Франции. И по-французски знаю всего лишь несколько фраз: пардон, мерси боку, оревуар. Словом, обычный набор россиянина советской формации. Но иногда, не часто, мне снится этот сон. Очень четкий, очень яркий. Я помню его, как кадр черно-белого кино. В длинном платье, белом чепчике я стою на пороге своего дома в каком-то старинном незнакомом мне городе. Мне навстречу бегут воруженные люди, и я понимаю, что сейчас меня убьют. Такую молодую, такую счастливую. Я знаю, что я счастлива. Очень счастлива! И я кричу, кричу отчаянно и громко. Я не зову на помощь, я прощаюсь: "Гийон! Живи, Гийон! Будь счастлив, любимый!" И просыпаюсь. Я не знаю, как ее зовут, эту молодую женщину. Но я думаю, что ее влюбленная душа приходит в мои сны, и я снова и снова через века и расстояния кричу, зову своего возлюбленного. И не могу докричаться. 

Стрела безносого Амура

 Елене Кириченко с признательностью.

А вы в судьбу не ве-е-ерите! (шутливо грозит пухлым пальчиком с

острыми гелевым коготком цвета переспелой сливы) Я прочитала это

по вашему лицу. Вы думаете, я такая глупая и старая, что ничего уже

не замечаю? Милочка, мое ремесло требует замечать все. И еще на

метр глубже. Я все про вас поняла в первую же минуту. Вы только

переступили порог в своей невообразимо эффектной алой блузе, а я

уже все про вас поняла.

( закуривает длинную черную пахитоску в янтарном мундштуке). В

молодости я была такой же яркой и независимой. Алый цвет очень шел

моему лицу. Теперь мне к лицу ефрейторские морщины и гипертония.

Но я не жалею. Всему свое время. Кстати, как вам мой, хм, прикид?

Забавное словцо. Я позаимствовала его у внука Якова Моисеевича. Это

мой сосед по лестничной площадке. Он немножко скуповат, но так мило

за мной ухаживает. Вчера подарил ситечко для чая. Хотя на черта мне

ситечко, если я пью чай в пакетиках? Кстати, этот великолепный глаз

на моем балахоне я нарисовала сама. Масляными красками. Я купила их

в магазине для художников. Я сказала, что собираюсь написать

триптих. Мне очень нравится это слово, есть в нем что-то птичье. Как

говорит внук Якова Моисеевича — в магазине я при-ко-ло-лась.

Любопытный язык у нынешних молодых. В нем тоже есть что-то птичье.

Очень выразительный глаз получился, не правда ли? Я ведь шпионю за

Судьбой, выведываю и продаю ее тайны. Так что третий глаз мне

просто необходим. (Усмехается, стряхивает пепел в пепельницу

черного хрусталя в виде вскрытого черепа. Замечает мой насмешливый

взгляд.) Согласна, пошлая вещица, но клиенток впечатляет.

Впрочем, на вас эта дырявая голова впечатления не произвела. Вы

курите? Нет? Бережете здоровье? Хотите жить до ста лет? Похвально.

У вас, видимо, железная сила воли. А вот я не могу отказать себе в

милых, глупых слабостях. Хорошая сигарета, бокал хорошего вина. Те

немногие радости, что все еще доступны мне. Я уже стара для романов

с мужчинами, теперь у меня роман с моей старостью. Довольно

противно, но, увы, неизбежно. Знаете, что меня больше всего бесит? Я

не знаю своего будущего. Обхохочешься! Гадалка не может себе

погадать. Вам — могу, а себе — нет. Я не могу взглянуть на себя со

стороны, бесстрастно, чужим взглядом, и поэтому мое будущее закрыто

для меня. Ирония Судьбы. Иногда мне кажется, что это не я, а Судьба

подсматривает за мной, следит своим пронзительным всевидящим оком.

И только и ждет момента, чтобы нанести смертельный удар. В один

унылый день, такой, к примеру, как сегодня, войдет некто, совершенно

мирный и добродушный: прыщавый разносчик пиццы, или пьяненький

слесарь, или грустная девица ...в алой блузе. И никто в целом мире не

догадается, что явился карающий меч Судьбы. Явился по мою душу.

( Хрипло смеется смехом провинциальной актрисы на трагических

ролях. Достает из стильного кожаного портсигара новую пахитоску,

вставляет в мундштук, закуривает. Движения не спешны, изящны.

Забавная дамочка. Пожалуй, она мне нравится). Но кто бы ни явился

по мою душу, его ждет разочарование, я прожила ее, как проживают

наследство неразумные дети. Никогда не отличалась практичностью.

Издержки профессии, знаете ли. Некая богемность - непременное

условие моего ремесла.

Забавное у вас сейчас выражение лица. Вы мучительно

соображаете,чего это я тут с вами разоткровенничалась, чего я от вас

хочу? ( Что ж, для гадалки она достаточно проницательна). А

ничего мне от вас не надо. У меня сегодня настроение напиться в хлам.

Я отменила всех своих клиенток, и устроила себе выходной. Вы не из тех

дурочек, что приходят сюда. Вы не верите в судьбу, мистику и прочую

чушь. Слушайте, перестаньте таращиться, словно я стащила у вас

кошелек. Вас удивляет мой цинизм? Милая моя, да разве с моим

ремеслом можно сохранить наивность? ( Хмыкает, постукивая

коготком по пахитоске. Ее глаза, глубоко проваленные в глазницы, по-

совиному круглые, обшаривают меня, словно ощупывают. Не очень

приятное ощущение, будто меня выворачивают наизнанку. Да еще

этот выпученный глаз на балахоне. Поневоле поверишь в чертовщину.

Если она и облапошивает своих клиенток, то делает это ловко. Нет, она

положительно мне нравится). Вы пришли ко мне не гадать, а с

поручением от моей старой знакомой, можно сказать, подруги, хотя

женская дружба — это изобретение дамских писательниц.

Неустроенных толстых теток, которые дымят «Примой», как заводские

трубы, и сочиняют слезодавилки про женскую дружбу. К чему это я?

Ах, да! Человек вы посторонний и независимый от меня. Как попутчик

в поезде. Как раз то, что мне нужно. А мне в моем запое просто

необходима компаньонка и слушатель. Вы идеально подходите на эту

роль. Хотя, есть в вас нечто. Не берусь сформулировать, но я чувствую в

вас скрытую угрозу. Мне кажется, вы погубите себя. В вас бушуют

страсти. Как я об этом узнала? Блузка, милочка, блузка алого цвета. А

может, это просто игра моего воображения. Зачем я вам все это

рассказываю? А вы всегда знаете, зачем вы поступаете именно так, а

не иначе? Молчите? Вот то-то же!

Послушайте, как звенят мои браслеты — их ровно тринадцать! Можете

пересчитать! - я купила их в хозяйственном магазине. Забавно, правда?

Вы суеверны? Плюете через плечо, завидев черную кошку? Я тоже. Но

13 — счастливое число для меня. Кстати, сегодня 13-е января. Старый

Новый год. Вы любите этот праздник? Я — очень. Есть в нем что-то

порочное, выпадающее из правил. А я люблю, когда за рамки.

Ненавижу ограничения. Как вам нравится мой парик? Да, милочка, этот

парик , мне подарила знакомая костюмерша из ТЮЗа. Мы с ней вместе

ходим в сауну по пятницам. Этот парик играл то ли Бабу Ягу, то ли злую

колдунью. Похоже, да? Вообще-то весь этот колдовской антураж —

чушь. Декорация. Но положение обязывает: дамы трепетно относятся к

декорациям. Дамы требуют исключительной достоверности, словно все,

поголовно, учились у Станиславского. Выйди я к ним в халате и простых

кудряшках, они же мне не поверят. И посчитают меня шарлатанкой. А

я не вру свои клиенткам.

(-Никогда? Я задаю ей этот вопрос, как на театре подают в нужное

время нужную реплику. И с удовольствием жду ответа. Мне интересно

ее слушать. Конечно, как все старухи, она болтлива, но она не

утомляет, а развлекает меня.) Никогда, милочка, никогда! Врать —

это пошло. Но и правды не говорю. Правда никому не нужна. Люди не

хотят знать правду. Люди боятся правды. И вы боитесь. Я просто четко

дозирую информацию. Вот сейчас у вас на языке вертится вопрос, не

опасаюсь ли я, что вы расскажете о моих откровениях моим клиенткам,

и я потеряю свой бизнес? Угадала?( Да уж, бойкая старушенция,

просчитывает меня, как первоклашку. Хотя она не так уж стара, как

хочет казаться .Это парик и макияж прибавляют ей лет десять. Сколько

ей на самом деле? Полтиник? Может, чуть больше.) Нет, дорогая моя,

я не боюсь. Я вполне могу удалиться на покой. Я достаточно

обеспеченная женщина. Могу уехать в какую-нибудь теплую страну, и

до конца жизни греть свои косточки на берегу теплого моря. Но я же

сдохну от скуки через месяц. Знаете, что дает мне мое ремесло? (-

Деньги! ) Деньги — это само собой, но не они главное. Главное — это

безраздельная власть над мятущейся человеческой душой. (Ай, да

Мефистофель в кудряшках! Кто бы мог подумать!) Да, деточка,

власть. Они приходят ко мне испуганные, с дрожащими руками. Они

потеют и заикаются. Они искательно заглядывают мне в глаза. Они

панически боятся моих слов и в то же время страстно хотят услышать

то, что я скажу. В эти минуты откровения они в моей власти. Да, моя

власть недолговечна, эфемерна, но до чего же это сладкое, ни с чем не

сравнимое ощущение. Власть, деточка, — это самый сильный, самый

волшебный, самый ядовитый наркотик. Первый раз я испытала это

восхитительное чувство полной, неограниченной, власти в семнадцать

лет. Да, да! Возможно, если вы останетесь, я расскажу вам эту

занимательную историю. Именно тогда я поняла, как легко управлять

людьми. Как беззащитен в общем-то человек. Особенно, человек

порядочный. Ну, что? Остаетесь? Будем пить и болтать о том, о сем .

Вас прислала Агния Николаевна. Я обещала ей новое средство от

морщин. Очень милая женщина, хотя картавит. Скажу вам по секрету,

она думает, что картавость ее молодит. Самое невероятное

заблуждение, с которым мне приходилось сталкиваться. (Встает из

кресла, раздвигает плотные шторы, неверный молочный свет от

выпавшего снега проникает в комнату, рассеивая мрак). Сейчас мы

разожжем камин, сразу станет уютней. Да вы не робейте! Что вы

топчетесь у двери, как бедная родственница? Подходите к столу. Судя

по ослепительной блузе, вы не из робкого десятка. Алый цвет — это

вызов, это почти объявление войны. С кем вы воюете, моя дорогая?

Надеюсь, не с мужчиной? Воевать с мужчиной - такая же глупость, как

говорить то, что думаешь. Я всегда говорю то, что думаю. Я могу себе

позволить делать глупости. Но вам не советую. Вы красивы, вы должны

нравиться мужчинам. Но у вас слишком умные глаза. Милочка, это

плохо, это мужчин отпугивает. Глаза женщины должны сиять

великолепной глупостью. ( «О ваших глазах этого не скажешь», -

возражаю я). Голубушка, я давно уже не женщина, я - гадалка. Где-

то даже ведьма. Кстати, у вас очень знакомые глаза. И очень

красивые.( Некоторое время молча разглядывает меня). Очи с

поволокой. Мне кажется, я уже видела эти глаза. Мы с вами не

встречались раньше? Нет? Значит, ошиблась.

Садитесь вот в это кресло у камина. И я пересяду поближе к вам.

Устраивайтесь поудобней. Вы любите смотреть на огонь? Я люблю. Он

завораживает. Если счастье есть, то оно должно обжигать и

завораживать, как огонь. Вы когда-нибудь были счастливы? Молчите?

Не огорчайтесь, счастье — не манная каша, которую каждое утро

подают к завтраку. Счастье — редкая птичка, не каждому охотнику по

плечу. Хотя поймать ее мечтает каждый. Не возражаете, если я включу

музыку? Не пугайтесь, ничего шаманского.(острый коготок клацает по

кнопке музыкального центра) Узнаете? Это Свиридов.

Божественный романс к пушкинской "Метели". Какая страсть, какая

трагическая сила! Вот здесь, где скрипка жалуется и рыдает, у меня

всегда случается маленький сердечный приступ. Вы думаете, скрипка

оплакивает несчастную любовь? Ерунда! Любовь, даже несчастливая

— это огромный, невероятный подарок. Надо не плакать, надо

хохотать и благодарить Судьбу. Вы, как и все молодые женщины,

уверены, что мир создан для счастливой любви. И в чем-то вы правы. Но

я не удержусь и добавлю свою старую ложку дегтя в вашу молодую

бочку меда. Я скажу вам одну умную вещь, а вы лет через тридцать

оцените ее мудрость. Господь создал этот мир , голубушка, просто для

жизни. Конечно, он творил его с любовью. И, видимо, всю любовь и

вдохновение, не скаредничая, потратил на птиц, зверей и цветы.

Потому они так прекрасны. А когда дошла очередь лепить человека,

Господь понял, что не рассчитал силы, устал, да и любви осталось так,

чуть-чуть, на одну понюшку. И получилось, как в пошлой песенке: я его

слепила из того, что было... Потому человек и оказался таким мерзким

пакостником: подличает, завидует, злобствует. Конечно, Господь мог

раздать любовь, как колбасу по талонам, чтобы досталось всем. Пусть

по два грамма, но в каждые руки. Но, мудрый, Он поступил иначе.

Зачем раздавать любовь всем подряд? Пусть она достанется

избранным, тем, кто сумеет ее завоевать. Или отнять. Вот и наломали с

тех пор человеки дров и судеб. Настоящая-то любовь встречается

редко, как радуга зимой. А все остальные просто живут и жуют

поддельные чувства, как корова жвачку. ( Ну, она-то, конечно,

принадлежит к избранным. Интересно, в кого она была влюблена?

Неужели кто-то целовал ее? Шептал нежные слова? Хотя Яков

Моисеевич, кажется, делает ей авансы. Забавно!)

Тогда о чем рыдает скрипка? - спросите вы. О любви, которая дается

избранным. О любви, которая могла случиться, но не случилась. Я

думаю, это плач о несбывшемся. В моей жизни многое не сбылось:

любимый человек не сбылся, муж, ребенок. Чего теперь сожалеть? Как

сложилось, так и сложилось. Поэтому, я не часто его слушаю этот

романс. Слишком много воспоминаний он пробуждает. ( Господи! Как

она вообще может это слушать? Похоронный марш! Хотя, чего я

удивляюсь? Вполне в ее стиле.)

Вы читали "Метель"? Жаль! У вас лицо читающего человека. Я не могла

ошибиться. Это рассказ о роковой судьбе, хотя вы в судьбу не верите.

Метель трагически изменила жизнь женщины. Если бы я сочиняла

женские романы, я бы сказала, что в моей жизни тоже случилась

однажды роковая метель. Правда, стояло лето, и не снег, а белые

лепестки отцветающего жасмина осыпались, кружились, ложились на

землю. Чем не метель?

Знаете ли, я очень одинока. Несмотря на то, что целый день вокруг

меня толпятся люди. Но, как известно, одиночество особенно остро

ощущаешь именно в толпе. Я одинока, как ложка дегтя в бочке меда.

Не помню, кто это сказал, но остроумно! Хорошо, что именно вы

пришли сегодня. Сейчас мы с вами напьемся. Правда! Мне нужна

компания. А вы, по-моему, идеально подходите для этой цели. И потом

эта ваша замечательная алая блуза так гармонирует с моей черной

меланхолией. У меня есть бутылка отличного коньяка. Знаете, я ни

черта не понимаю в коньяках, и признаться, не люблю их. Предпочитаю

шампанское. Но шампанское - напиток любви и праздника. А у нас с

вами вроде как тризна. Водка более подходит к случаю, она хороша,

когда надо быстро надраться. Но не могу же я молодой даме

предложить водку. Придется пить коньяк. Между прочим, французский,

настоящий, без балды. Это мне одна благодарная клиентка задарила.

Смеетесь! Не верите в благодарных клиенток, или не верите в

настоящий коньяк? Вот сейчас мы с вами опрокинем по рюмочке, и я вам

расскажу занимательную историю. Лимончиком закусывайте! Вот так

лучше, правда?

В семнадцать лет я была чертовски хороша собой и очаровательно

глупа. Как раз тот набор, который так нравится мужчинам. Только не

подумайте, что я признаюсь вам в недостатке ума. Сейчас-то я умна,

как вся адвокатская контора Якова Моисеевича - это мой сосед по

лестничной площадке, я вам про него уже рассказывала - и мудра, как

черепаха Тортилла. Но в семнадцать лет все девочки, даже самые

умненькие, глупы. От недостатка жизненного опыта. Опыта у меня

быть не могло - я выросла в приличной семье, мама учительница, папа

инженер - откуда мог взяться жизненный опыт? Была я начитанной

восторженной дурочкой, мечтала, естественно, о большой любви, о

капитане Грее. Вам это имя что-нибудь говорит? О, как приятно иметь

дело с образованным человеком! А чего ж тогда "Метель"пропустили?

Хотя, не все ли мне равно? Давайте- ка еще по рюмочке за Александра

Сергеевича - и я продолжу. За какого Александра Сергеевича?! За

Пушкина, конечно! Динь-Динь!

Итак, я влюбилась. Без памяти. С точки зрения мудрой черепахи,

совершенно по-дурацки. Я расскажу, как это было.

Я родилась в пригороде, на Придаче. Вы бывали там? Нет? Ничего не

потеряли. Из окон нашего дома виднелись золотые купола Свято-

Троицкого храма и черепичная крыша областной больницы. Купола

мне нравились, они так празднично сияли под солнцем, обещая чудо.

Тогда я еще не верила в Бога и ничего не знала о его существовании.

Сейчас я все также ничего не знаю, и также ни во что не верю: ни в

Бога, ни в черта. Пожалуй, я верю в Судьбу. А может, Судьба — это и

есть Бог? Да-а-а, так вот в этой соседней больнице и завязалась моя

романтическая история. Целый квартал — между улицами Рабочей и

Советской - занимал больничный городок. А как раз наискосок от

нашего дома, через дорогу, располагалась хирургия. В старинном,

дореволюционной постройки, двухэтажном особняке. Этот особнячок

пережил своих хозяев, хотя это как раз не удивляет. Но он пережил три

войны! И вот это конечно удивительно. Ко времени моего

повествования домик обветшал, стены облупились, толстенькие

амурчики в нишах над окнами утратили свои толстенькие пальчики и

носы и стали удивительно походить на некоторых обитателей

особнячка.

( Смеется тихим шелестящим смехом. Я молчу, ожидая продолжения,

но она замолкает, откинувшись в кресле, закрыв глаза. Словно уходит

из этой прохладной сумеречной комнаты в свои далекие воспоминания.

Некоторое время в комнате стоит тишина. Наконец, она

«возвращается», разливает по рюмкам коньяк, отпивает глоток и

продолжает рассказ). Мальчишки с нашего двора с каким-то

садистским удовольствием обстреливали амурчиков из рогаток. Глупцы!

Они и знать не знали, что рано или поздно придет отмщение.

Сердечные раны, нанесенные Амуром, вылечить невозможно, они

саднят и болят всю жизнь. Видимо, и меня сразила стрела безносого

Амура.

Ну, как вам коньяк? Понравился? Я знала, что вы оцените по

достоинству! И рада, что доставила вам удовольствие. К сожалению,

наша жизнь как-то не очень располагает к удовольствиям. Не

возражайте. Я старше вас, я знаю, что говорю. Мне понадобилась

целая жизнь, чтобы научиться ценить даже самые крошечные ее

подарки. Я открою вам секрет, который знают только старые люди:

счастье — это жизнь. Именно в такой последовательности. Молодым

этого не понять. Когда жизни остается всего на один глоток, только

тогда ты начинаешь ощущать ее аромат, ее букет, ее вкус. И только

тогда ты делаешь самое горькое открытие: ты вылакал свою жизнь, как

горький пьяница бутылку элитного вина, не разобрав, что пил. А теперь

трясешься и дрожишь над этим последним глотком. Что? Я нагнала на

вас тоску? Ну, вам-то до последнего глотка далеко. Я знаю, что говорю.

До революции в этом особняке с колоннами и лепными окнами обитал

премьер майор артиллерии Ферапонт Борисович Бухвостов. Говорят,

очень представительный был мужчина и большой ходок по женской

части. Интересно, как его дамочки называли в минуты страсти:

Ферапонтик? Ферапончик? Ферунчик? Смешно. Так вот женился

Ферапонт поздно, уже будучи в летах, взял молоденькую девушку.

Сироту. Ох, и любил же он ее! И дом этот для нее построил, для

Аделаиды. Ну и имечко, однако! Амурами дом украсил. Жасмин для нее

насадил. Чтобы все лето витали над семейным гнездом душистые

ароматы. Но неблагодарная Аделаида сбежала то ли с приказчиком, то

ли с заезжим актером. А может, ей надоело дурацкое имя супруга? И

она нашла себе Александра или Владимира... Случилось это задолго до

революции. Неутешный супруг от тоски запил по-черному. Допился до

белой горячки и однажды ночью повесился на одной из лип, аккурат

напротив окон неверной Аделаиды. Премьер майора похоронили, липу

спилили. А дом, построенный для любви, осиротел. И знаете, вот что-то

такое, трагическое, витало над этим разоренным гнездом. Я это

чувствовала. Гораздо позднее мне довелось прочитать у одного умного

человека, о памяти чувства. Там, где люди очень сильно любили и

страдали, остается память о любви, тонкий, едва уловимый аромат. Вот

поди ж ты: Ферапонт! Можно ж умереть со смеху. А какая сила страсти!

Какая всепоглощающая верность. Как я завидую этой дурочке

Аделаиде. Наверняка она не стоила такой любви. Легкомысленная

девчонка даже не смогла оценить, какое сокровище ей досталось. А

великая любовь Ферапонта не прошла бесследно, не исчезла, не

растворилась. Все вокруг: и липы, и бледное полинявшее небо, и

аромат жасмина - все было отравлено ею, этой обманутой,

нерастраченной, не изжитой любовью. Видимо, и я отравилась. Иначе,

разве я могла бы сделать то, что я сделала? Это было, как наваждение.

Помрачение ума. ( Интересно, о чем это она? Наверняка, о самом

светлом воспоминании ее жизни - о первом поцелуе с влюбленным

юнцом. Ну, конечно. Она до смерти надоела всем родным и знакомым

со своей любовной историей. А тут нашлись свободные уши.) Ну что?

Я вас заинтриговала? Не жалеете, что остались? То-то же!

В особняке не раз менялись хозяева. Сразу после революции там

открыли клуб, потом — архив. Во время войны разместили госпиталь. И

с тех пор профиль не меняли. Дворик же почти за вековую историю

сохранился в первозданном виде. Разве что лавочки расставили на

аллее, чтобы больным было где посидеть. Под окнами разрослись липы,

посаженные еще Ферапонтом, а вдоль ограды - буйствовал жасмин.

Как только пригревало солнце, больные выползали из палат погреться,

да душистым воздухом отдышаться после больничной-то вони. Так

целыми днями во дворе и пропадали. Уколются, таблеток глотнут - и

опять во двор под липы.

Помню, как я увидела первый раз ЕГО. Мужчину, который сразил мое

юное воображение. Это была любовь с первого взгляда. Сейчас-то мне

смешно: влюбиться в пациента хирургического отделения. Представьте

себе капитана Грея в старой больничной пижаме, да на костылях!

Причем, пижама ему досталась явно не по размеру, коротковатая, даже

не закрывала щиколоток. Но какие это были щиколотки! Боже мой! Как

они возбуждали мое неискушенное девичье воображение. Впрочем,

эту досадную оплошность больничной кастелянши я разглядела позже.

И костыли, лежавшие рядом, на скамье, я тоже рассмотрела не сразу. И

знаете, меня совершенно не волновало его затрапезное одеяние с

черным номером, грубо намалеванным на груди. Даже в этой

застиранной пижаме ОН был прекрасен, загадочен. Я сочиняла

романтические истории, объяснявшие его хромоту и костыли: раненный

бандитской пулей инспектор уголовного розыска, отважный альпинист,

сорвавшийся со скалы ради спасения товарища, прохожий,

вступившийся за честь девушки, разведчик, выполнявший задание.

Господи, какого только литературного хлама не накопилось к тому

времени в моей глупой хорошенькой головке. Впрочем, если бы мне

сказали, что он упал с лестницы и сломал ногу в пьяном виде, я бы и

тогда нашла ему героическое оправдание. Я была влюблена. (Хм!

Интересно. Значит, не юнец. Альпинист или сыщик. Неужели у нее был с

ним роман? )

В тот день, направляясь домой, я привычно завернула за угол и словно

споткнулась о его взгляд. Его глаза. Жгучие. Черные. Не глаза, а очи.

Он сидел, откинувшись на спинку садовой скамейки, в свободной

расслабленной позе. И смотрел сквозь ажурную вязь ограды на

дорожку, словно ждал кого-то. Вот почему я сначала увидела его

взгляд. Влюбленный, как мне показалось. И с необъяснимой

самонадеянностью решила, что этот взгляд предназначен мне. Теперь-

то я знаю, кого он так истово ждал. А тогда меня словно молнией

опалило. Сердце, как пишут в дамских романах, затрепетало. Смешно!

Но оно, действительно, затрепетало, именно в тот день я обнаружила,

что сердце у меня есть.

Я сразу потеряла голову. У меня появилась тайна. Моя тайна. И это

было так восхитительно. Меня тянуло к больничному дворику

непреодолимо, как пьяницу к рюмке. Я упрашивала маму посылать меня

в магазин, в аптеку, на почту, лишь бы лишний раз пройти мимо

больницы. Я часами слонялась туда и обратно, дожидаясь, когда он

появится во дворе. Еще издали я всматривалась, не сидит ли он на

скамейке. Когда она оказывалась пустой, жизнь теряла смысл. И я

готова была разрыдаться от тоски и отчаяния. Смешно! Не зная, как его

зовут, кто он, что он, я грезила о нем день и ночь. Я возненавидела

дожди. В дождь больных не выпускали во двор. Но на мое счастье

погода установилась ясная, и я каждый день встречала его. Он сидел в

одиночестве, иногда курил. А я, завидев его, готова была летать от

радости, мгновенно переполнявшей меня. Но не осмеливалась даже

посмотреть в его сторону, когда шла мимо. Зато какие картины

рисовало мое воображение бессонными ночами. Я представляла, как

подойду к нему в чем-то необыкновенно красивом и летящем. День

будет солнечным и ясным. Лепестки жасмина осыпят мои блестящие

кудри. Увидев меня, он остолбенеет, потом лицо его просияет

радостью. Он возьмет мои руки в свои крепкие ладони и скажет, глядя в

глаза: «Как долго я ждал тебя!» И мы, обнявшись, пойдем в сияющую

даль, а над нами, осеняя и благословляя нас, будет парить тень

Ферапонта Бухвостова. Словом, как вы уже догадались, чтение

любовных романов сыграло со мной злую шутку.

В один из дней мне пришло в голову, что мой возлюбленный может в

любой момент выписаться из больницы, и я больше не увижу его.

Никогда. От этих ужасных мыслей я совсем ополоумела. Надо было что-

то срочно предпринимать, и через несколько дней я решилась. В

субботу утром я проскользнула в больничный двор, укрылась в густом

кустарнике, твердо решив дождаться его. Я погрузилась в тягучие

ароматные волны цветущего жасмина. Я задыхалась, захлебывалась

этим густым пряным ароматом. Голова кружилась то ли от волнения, то

ли от цветочного запаха. Мой капитан Грей появился ближе к обеду. К

тому времени нервы у меня были на пределе. Когда, опираясь на

палочку, он вышел из корпуса и направился в мою сторону, я

почувствовала, что сейчас потеряю сознание. Изо всех сил прикусив

ладонь, чтобы не рухнуть в обморок, почти прокусив ее, я буквально

выпала из жасминовых кустов прямо ему под ноги. Все получилось, как в

моих мечтах. Ну, может, не совсем так. Летящее платье изрядно

помялось, в волосы за время ожидания насыпалась какая-то дрянь в

виде сухих веточек, жучков и паучков. На мое счастье, никого рядом не

оказалось. Но даже если бы вокруг собралась толпа, мне было уже все

равно. Словом, я выскочила, как черт из табакерки в фильме

«Брильянтовая рука», ожидая радостного возгласа. Но капитан Грей

равнодушно скользнул по мне пустым взглядом. И этот чужой взгляд

ошеломил меня. Как? Он меня не узнал? Выходит, он даже не

подозревал о моем существовании? А я-то насочиняла себе! А я-то была

уверена, что он мечтает о встрече со мной, но просто не смеет, не

решается проявить свои чувства. Нужно только помочь ему, чуть

подтолкнуть. И вдруг этот чужой равнодушный взгляд. Мир рухнул. И я

погибла под его обломками. Терять мне уже было нечего, я вцепилась в

его руку и отчаянно крикнула: «Я люблю вас!» Надо было видеть его

лицо. Если бы на его глазах я обратилась в лягушку, он, наверное,

изумился бы меньше.

- Я люблю вас! Я люблю вас! - твердила я в злом отчаянии. - Что мне

делать?

И разрыдалась. Он растерянно огляделся, усадил меня на лавочку,

протянул носовой платок. Он говорил что-то утешающее. А я не

понимала ни слова, только слушала его голос, настоящий мужской

голос, красивого тембра, и наслаждалась его звучанием. Я впервые

видела его лицо так близко. Глаза у него оказались не черными, а

темно-синими. Никогда ни у кого я не видела больше таких глаз. Вот,

разве что у вас. Он смотрел на меня участливо. Как он смел жалеть

меня! Мне не нужна его жалость! Мне нужна любовь. В тот момент я

почти ненавидела его. Он сказал, что любит свою жену, и я тут же

возненавидела ее. Он что-то говорил о моей молодости, но я уже не

слушала его. Не говоря ни слова, я поднялась и побрела прочь. Мне

хотелось умереть. Я шла, куда глаза глядят, как потом оказалось, как

раненый зверек, я забилась в самую гущу кустарника. Я сидела на

земле, машинально обрывая белые лепестки. Сколько я так просидела,

не знаю. Очнулась от звуков голосов: мужского и женского. Они

приближались. Сквозь листву я сначала увидела мужчину. Это был он,

мой капитан Грей. Рядом шла женщина. Я заледенела от гнева. Как он

смел! Как он смел любезничать с другой! То, что мой капитан Грей

любезничал, не вызывало сомнения. Опираясь на палочку, другой рукой

он бережно обнимал женщину. Старую уродину — вынесла я ей

беспощадный приговор. Хотя вряд ли его спутнице исполнилось

тридцать. С язвительностью оскорбленной соперницы я ревниво

оценивала ее мальчишескую фигурку, короткую стрижку, с вульгарной

крашеной седой прядью, скромный костюмчик. Да где он ее нашел!

Конечно, я была лучше во всех отношениях.( Я, наверное, брежу. Что

она говорит? Не может быть! Этого просто не может быть! Мне все это

снится...)

Они остановились прямо напротив.

-Как долго я ждал тебя!- он нежно коснулся ее щеки. Я

возмущенно дернулась. Мой капитан Грей произнес слова, которые

должен был сказать мне. Мне, а не этой старой калоше! Жгучие слезы

обиды навернулись на глаза, но я не смела их утереть, боясь

шевельнуться и привлечь внимание.

-Вчера, когда Дашка принесла борщ и котлеты, я чуть не умер с

горя. Я думал, придешь ты. Я так ждал тебя.

-Я вернулась поздно, даже Саньку у мамы не успела забрать. -

ответила женщина. Мне показалось, что и голос у нее омерзительный,

слишком звонкий. Наличие Саньки еще более повергло меня в уныние.

Значит, есть ребенок! Ну, что за несчастье!

-Я тосковал. Я так тосковал! Эта неделя без тебя показалась мне

вечностью - он притянул женщину к себе и поцеловал.- Они стояли в

шаге от меня. При желании я могла бы дотронуться до них.

-Как мне надоели твои командировки! Девочка моя, сладкая! -

бормотал он, осыпая ее лицо поцелуями.- Ясноглазочка моя!

Они целовались, забыв обо всем, не подозревая о моем присутствии, не

чувствуя моего ненавидящего взгляда. Я закрыла глаза, не могла

смотреть на них. Это было выше моих сил. Слезы текли по лицу, и я

молча слизывала горько-соленую влагу, задыхаясь от приторно-сладкого

запаха жасмина. Мне казалось, меня сейчас стошнит то ли от этого

липкого запаха, то ли от чмокающих звуков, доносившихся с аллеи. С

тех пор я не люблю жасмин. Да и целоваться - тоже не люблю.

Когда они ушли, я выбралась из кустов совершенно разбитая. Я брела

по дорожке, уныло размышляя, что лучше: повеситься или отравиться. И

вдруг на автобусной остановке увидела ее, мою счастливую соперницу.

Она улыбалась своим мыслям, и мне захотелось стереть с ее лица

счастливую улыбку. Немедленно. Пусть ей тоже будет больно. Так же

больно, как и мне. Я решительно завернула на остановку, подошла к

сопернице и с вызовом заявила:

-Он вас не любит! Он любит меня.

Ее изумленный взгляд разозлил меня:

-Да, да! Он просто не решается сказать вам, как вы ему надоели!

Мы только вчера говорили о вас.

-Кто вы? - наконец произнесла она в недоумении.

-Я? Я его возлюбленная.

Женщина недоверчиво усмехнулась.

-Напрасно смеетесь. Это правда! Иначе, откуда мне знать, что вы

уезжали в командировку, а Саньку отвезли к матери?

Она все еще не верила мне, но что-то в выражении ее лица

изменилось. Подожди, сейчас ты мне поверишь.

-Вчера, к примеру, я пришла к нему сразу после Дашки. Мы вместе

ели борщ и котлеты, которые она принесла. Борщ - так себе. А котлеты

вкусные, хотя чуть-чуть подгорели.

Она побледнела. Я с жадным любопытством вглядывалась в ее сразу

постаревшее лицо.

-Он целовал меня и называл своей сладкой девочкой и

ясноглазиком.

Она отшатнулась, словно от удара. Ее взгляд... Умирать буду — не

забуду, как она посмотрела на меня. Не дождавшись автобуса, она

пошла через улицу, не глядя по сторонам. Засигналила машина, резко

завизжав тормозами. Но она даже не заметила, что чуть не угодила под

колеса.

Это был момент истины, момент моего торжества. Во мне все звенело и

ликовало от ощущения победы. Подошел автобус, я села и поехала, не

зная куда. Я не могла вернуться домой, я не могла справиться с новым

для меня ощущением. Ощущением власти над человеком. Как все

оказалось просто. Она поверила мне, моей нехитрой выдумке. Я была

довольна собой.

( - Как вам спалось в эту ночь? Кошмары не мучали?)

Плохо спалось. Ведь меня не любили. Но я не теряла надежды. На

следующий день, принарядившись, я пошла к больнице. Я должна была

еще раз рассказать ему, как люблю, как не могу без него жить. Его не

было. Его не было и в другие дни. Напрасно я слонялась вдоль ограды,

вглядываясь в больничные окна, в надежде увидеть его. Он не

показывался. Через неделю, измученная ожиданием, я осмелилась

подойти к санитарке и осторожно расспросить ее, сочинив какую-то

более-менее правдоподобную историю про книгу, которую мне надо

ему вернуть.

-Саша? Лебедев? - охотно откликнулась санитарка.

Значит, Саша. Александр.

Санитарка тем временем с жадным любопытством оглядела меня.

-Так его выписали еще на прошлой неделе. Тут такая история

вышла. Ужас! Жена у него погибла. Машина сбила. Уж он так убивался.

Так убивался! Эй, девушка, куда же ты?

Но я уже не слышала ее. Я опрометью бросилась со двора. В голове

звенело, и тупо билась одна мысль: я не хотела. Я же не хотела! Не

хотела! Я испугалась, что меня обвинят и, может, даже арестуют.

Наивная дурочка! Две недели я вообще не выходила из дома. Мама не

могла понять, что случилось со мной. Наконец, мне удалось убедить

себя, что я ни при чем. Никто не виноват. Никто не слышал, о чем мы с

ней говорили. Никто ничего не сможет доказать. Да и что было

доказывать? Ну, сбила кого-то машина. Мало ли, почему? Не надо лезть

под колеса.(- Она погибла по вашей вине. Вам не жаль ее? - я

старательно смотрю в окно, где снова пошел снег. Я боюсь, что если

посмотрю в ее глаза, не смогу сдержаться) Голубушка, да в чем же

моя вина? Я была влюблена. А может, отравлена любовью, как ядом.

(-И вы никогда больше не видели капитана Грея?- я все никак не могу

заставить себя посмотреть ей в лицо. Мне надо собраться с силами).

Видела ли я капитана Грея? Видела. Года два спустя после тех

событий, я , уже студентка-первокурсница, стояла на автобусной

остановке. Подошел мужчина, весь какой-то неухоженный, в старом,

порыжевшем от времени пальто, обросший. И пьяный. Я брезгливо

отошла в сторону. А пьяница, покачиваясь, стоял в стороне, что-то

бормоча. Мы встретились глазами только на какой-то миг. Я узнала его

не сразу. Но глаза! Это были уже не те бездонные очи, снившиеся мне

ночами. Они словно потухли. Боже мой! Неужели этот опустившийся

алкаш - тот самый капитан Грей? И это он свел меня с ума в то

незабываемое лето? Какое счастье, что ничего у нас не вышло.

Подошел автобус, я с легким сердцем уехала. И забыла о нем на долгие

годы. Я была занята поисками счастья. Только вот счастье мне все как-

то не давалось. А, ладно! Давайте выпьем! Все-таки, по прошествии лет

я могу сказать, что ничего романтичней, чем эта детская любовь, в

моей жизни не было. Вы осуждаете меня? Напрасно! Разве я виновата в

том, что водитель не сумел вовремя затормозить? Или, может, я

виновата в том, что капитан Грей спился? Нет! Моей вины нет. Вы

думаете, я не задавала себе эти вопросы? Задавала. Но по

размышлении поняла, что и он, и она просто оказались слабыми,

неприспособленными к жизни. За любовь, деточка, всегда надо

платить. Вот Ферапонт, к примеру, заплатил за свою любовь. И они, эти

несчастные, — тоже заплатили. За любовь.

-Вы серьезно так думаете? Но Ферапонт заплатил своей жизнью

за свою любовь, а капитан Грей и его жена — своей жизнью за вашу

любовь. По-моему, это не очень справедливо. Вам не кажется?

-О чем вы, милочка? Неужели вы до сих пор верите в справедливость?

Справедливость бывает только в сказках. А вы думаете, для меня эта

история прошла бесследно? А мои страдания не в счет? Мое

разочарование в любимом мужчине, разве это не расплата? Нет,

голубушка, не надо делать из меня злодейку, я несчастная женщина. А

вас, я смотрю, задела эта история. Признайтесь, я вас развлекла.

-Вы правы. Я слушала вас, затаив дыхание. И на это есть

причины. Я расскажу вам о себе. Не возражайте, я должна это сделать.

Сейчас вы все поймете. Но сначала налейте мне коньяка! Себе тоже.

Давайте выпьем, не чокаясь. По крайней мере, это будет справедливо

по отношению к тем несчастным, о которых вы мне рассказали. Меня

воспитывала бабушка. Мои родители...Они были очень красивой парой.

Бабушка много рассказывала мне о них. Папа влюбился в маму с первого

взгляда. Заметьте, я говорю — влюбился. Это была настоящая любовь,

самая настоящая, которая только может быть. Самой чистой пробы. Та,

что дается избранным, если верить вам. Они встретились на автобусной

остановке. Отец заметил ее сразу: у мамы лет в девятнадцать

появилась седая прядь в волосах. Словно специально выкрашенная. Это

было очень необычно и бросалось в глаза. Не перебивайте меня. Я

продолжу. Отец сразу сделал маме предложение, через пятнадцать

минут знакомства. В тот же день он привел ее к бабушке и ей тоже

заявил, что собирается жениться. Бабушка, конечно, пыталась его

отговорить, падала в обморок, хваталась за сердце. А папка все

отшучивался, что ехал с мамой в автобусе в час пик и теперь, как

честный человек, просто обязан на ней жениться. И они,

действительно, поженились через месяц. Мама работала методистом в

обществе «Знание», часто ездила в командировки. А отец закончил

автодорожный институт, работал в строительном управлении. Мама не

была красавицей в общепринятом понимании этого слова. Маленькая ,

худенькая. Но, как рассказывала бабушка, мама была, если вы

понимаете, о чем я, светлым человечком, добрым и славным. Наверное,

этот свет отец и разглядел в ней. Когда отец забирал нас из роддома,

он подхватил маму на руки, - а она меня держала . И он так и понес нас

домой. На руках. Представляете? Он был очень красивый, и очень

сильный. Но сломался, когда мамы не стало. Мама погибла, когда мне не

исполнилось еще и года, попала под машину. А отец! Он так и не смог

пережить ее смерть. Последние годы много пил. Работу потерял.

Поставит перед собой на столе мамину фотографию, пьет и плачет.

Фотографию целует. И снова плачет. Голову на руки уронит и

бормочет: «За что? За что? За что?» Часами так бормотал. Все не мог

понять, за что же его жизнь так наказала. Он до самой смерти считал

себя виноватым в маминой гибели. А все потому, что в тот день, когда

ее сбила машина, она возвращалась из больницы. Он лежал в больнице

с поломанной ногой, а она его навещала. Вы побледнели? Хотите что-

то сказать? Подождите! Я еще не закончила. Он был уверен, будь он

дома, ничего бы не случилось. Просто ничего бы не случилось.

Понимаете? Он умер с ощущением вины. Сердце остановилось. Не

выдержало. Меня зовут Александра. Санька. Это имя дала мне мама.

Она назвала меня в честь отца. Лебедева — моя девичья фамилия.

-Ха! Ну, конечно! У вас глаза вашего отца. Как же я сразу не

догадалась. Как странно, что именно вы сегодня пришли ко мне.

Наверное, это судьба.

-И это все? Все, что вы можете мне сказать? Смешно! Тридцать

лет я жила с мыслью о чудовищной несправедливости судьбы. А

судьбой-то оказалась маленькая мерзавка, походя сгубившая две жизни.

Все эти годы вы должны были страдать, просить у Бога прощения,

вымаливать его. А вы даже не чувствуете своей вины. Да вы! Вы -

чудовище.

-Грубо. Хотя, наверное, в чем-то вы правы. Кто бы мог подумать,

что возмездие будет таким ослепительно осязаемым... Воистину, надо

держать язык за зубами. Впрочем, для меня это всегда было

непосильным занятием. Рано или поздно что-то должно было случиться.

( Дрожащими пальцами достает из портсигара черную пахитоску,

щелкает зажигалкой, затягивается) Ну, и что же вы собираетесь

делать?

-Хочу понять. Вы же любили. Я это чувствовала, слушая ваш

рассказ. Почему? Почему ваша любовь оказалась такой

разрушительной, убийственной? Вы так красиво рассуждали о мире,

созданном Богом для жизни. Почему же вы отняли жизнь у моих

родителей?

- Ну, зачем так прямолинейно? Все не так просто. Кто больше

наказан? Твои родители, любившие друг друга? Или я, так и не

узнавшая, что такое взаимная любовь? Кстати, сегодня ночью мне

приснилась большая куча дерьма. Говорят, к деньгам. Но мне дерьмо

снится именно к дерьму. Я дам вам денег. Много денег.

-Деньги? Хотите, я расскажу вам, как я росла?

-О нет, избавьте меня от подробностей.

-И все-таки вам придется меня выслушать. Бабушка умерла,

когда мне исполнилось десять лет. Я попала в детский дом. Вы знаете,

что такое детский дом? 

-Ну...

-Вы не знаете, что такое детский дом. Лет до двенадцати меня,

тихую домашнюю девочку, били все, кто был чуть сильнее или старше.

На мне, слабой и беззащитной, вымещали свою злость, обиды,

недовольство судьбой. Пока я не научилась давать сдачи. Однажды,

доведенная до отчаяния, я вцепилась зубами в руку моего обидчика и

прокусила ее. Помню отвратительно-соленый вкус крови, наполнившей

рот. Вкус моей первой победы. Мой обидчик трусливо сбежал, весь в

слезах и соплях. С тех пор я усвоила, что защитить себя можно и

защищать себя нужно. Я мстила всем, кто хоть раз обидел меня.

Безжалостно. Меня ведь тоже никто не жалел, и я не жалела никого. А

ведь это по вашей милости я утратила веру в милосердие Божие.

-

-Ой, деточка, не надо пафоса. Милосердие Божие... Не смешите

меня. Вас не жалели. И что? А кто жалел меня? Разве ваш отец пожалел

меня? Впрочем, я верю, что ваше детство было, как бы это выразиться

помягче, усыпано колючками, а не лепестками роз. И готова оплатить

ваши страдания. Только, пожалуйста, избавьте меня от этих жутких

подробностей. Мне что-то не по себе.

-Опять деньги. Разве они вернут мне моих родителей? Или они

заставят меня забыть детдомовского завхоза, который напивался и

насиловал меня? У него были потные руки и воняло изо рта.

-Замолчите! Не надо, прошу вас! Меня сейчас стошнит.

-Вам неприятно? Ничем не могу помочь.

-Напрасно отказываетесь от денег. Но у вас еще есть время

подумать. Уходите! Я устала, мне надо прилечь. Что-то сердце давит.

Меня утомляет ваше присутствие. Давайте перенесем наш разговор на

другое время. Позвоните мне на неделе.

-Звонить? Вам? Да вы что? Ничего не поняли? Вы сломали мне

жизнь. И вы думаете, я возьму ваши деньги? Вы думаете вам удастся

откупиться? А заплатить все равно придется. Что это глазки у вас

забегали? Вы боитесь меня? Нет, я не стану вас вульгарно душить или

травить. Но я еще не решила, что с вами делать.

-Что вам нужно от меня?

- От вас? Ничего. Кроме одного. Я хочу, чтобы вы страдали.

Как страдала я. Как страдали мои родители. Я хочу, чтобы вы заплатили

за зло.

- Месть? Ну, конечно! Провинциальная трагедия. Ну, поймите

же, милочка, ничего нельзя изменить. Сложилось так, как сложилось.

Впрочем, я готова помочь вам. Ах, как мне не хорошо... Голова

кружится... Подайте мне лекарство, пожалуйста. Там, на столе...

Нитроглицерин...

-Нитроглицерин? Пожалуй, это даже лучше, чем я могла

предположить.

-Послушайте, как вас? Саша! Александра! Мне и в самом деле

не хорошо... Сердце...

-Я вижу. И знаете,что я думаю? Я думаю, это Судьба. Та

самая Судьба, о которой вы так красиво тут рассуждали. Что скажете?

Мне не повезло, после подонка завхоза я никого не любила. Если

следовать вашей теории, я не попала в число избранных. Мой удел -

просто жить, как овощ. Без чувств, без любви. Так ведь вы считаете?

По-вашему, я - существо второго сорта. Но это вы сделали меня такой.

И вам придется заплатить за это. Что? Страшно? Не хочется платить?

Не ожидали? Конечно, пить коньяк, морочить головы несчастным

теткам, и считать себя избранницей Судьбы, гораздо приятней. Но в

этой жизни за все приходится платить. Таков закон. Вы об этом

слышали?

- Слушайте, Саша, мы же разумные люди... разумные люди всегда

могут.. договориться... вы думаете, я боюсь смерти? да... боюсь... как

выяснилось... может, все-таки обсудим?..

-Смешно! Ирония судьбы. Вы, кто так вдохновенно говорил о

сладости власти над человеческой душой, сейчас в полной моей власти.

Мы поменялись местами. Ну и как ощущения?

-Вы сумасшедшая... вы что?.. всерьез восприняли

разглагольствования подвыпившей женщины? Хотя, чего там! Все так и

есть!.. Пожалуй, я не откажусь ни от одного своего слова... Ну, и что

вы предпримете?.. Будете душить меня подушкой?..И это после того,

как мы распили с вами бутылку коньяка… палачи раньше надевали алые

рубахи… забавно… пожалуй, я готова умереть…мне всегда казалось, я

плохо кончу… Дышать.. Трудно... я.. скажу… смешную… вещь… вы такая

же, как я.... ничем не лучше...

- Я не убийца. Я карающий меч в руках Судьбы. Помнится, вы так

определили мою роль. Вот и испытаем Судьбу. Я сейчас уйду. А вы

останетесь. Если Бог на вашей стороне, вы не умрете.

(поднимается из кресла, берет со стола нитроглицерин, подходит к

задыхающейся гадалке, склоняется над ней, сердито вглядывается в

побледневшее лицо женщины. Гадалка часто прерывисто дышит,

хватая воздух открытым ртом. Черный лохматый парик сполз на бок,

обнажив беззащитный ежик стриженых седых волос. Мелкие капельки

пота выступили на висках. Женщина в алой блузке хмурится . Клацает

кнопкой музыкального центра. Комнату заполняют тревожные

вступительные аккорды, и вступают негромкие томительные голоса

скрипок. Женщина в алой блузе нерешительно отступает).

-Я не убийца, ты слышишь? Я не убийца. В отличие от тебя.

Господи, и зачем только она увидела моего отца? Зачем ты допустил

это, Господи? Где же твое милосердие? Может, я чего-то не понимаю?

Так вразуми меня, грешную, Господи! В чем провинилась моя мать?

Почему она умерла так рано и так нелепо? Как мне не хватало ее. Ты

это помнишь, Господи? Вспомни, как я плакала под лестницей, где

уборщица держала ведра и половые тряпки. Вспомни, как меня пинали

и гоняли только потому, что некому было защитить меня. Где же ты был

тогда, Господи? Хорошо, я понимаю. У тебя были дела поважнее меня.

Я не в обиде. Хотя, когда эта лысая свинья-завхоз лез мне под юбку,

почему ты смотрел в другую сторону, Господи? Почему ты не послал ему

самую маленькую, завалященькую молнию в его поганые штаны? А мой

отец? Он-то чем провинился перед тобой? Ты ведь их наказал, Господи!

А за что? Они так любили друг друга. Ведь ты же дал им любовь.

Неужели даже ты, Всемилостивый, Всепрощающий, Всемогущий -

ничего не даешь даром? За все заставляешь платить? А что же мне

делать сейчас? Я не такая сильная и добрая, как ты. Я не могу ее

простить. Слышишь, Господи! Прости ты ее, а я не могу… Не могу! Как

же мне быть, Господи?(Делает несколько нерешительных

шагов к выходу. Останавливается. Возвращается).

-Черт с тобой! Вот твое лекарство, держи! ( пытается

вложить флакон в руку гадалки, но пальцы безвольно разжимаются.

Какое-то время она пристально вглядывается в запрокинутое лицо

женщины, ойкает, хватает сумку и пятится к двери. По мозаичному

полу коридора испуганно простучали каблуки. Входная дверь хлопнула.

И только скрипки еще страдали и плакали, а трубы торжественно

трубили, пока мелодия не закончилась. С последним аккордом в

комнате наступила тишина. Мертвая. И лишь огромный черный глаз,

грубо намалеванный на белом шелковом балахоне, безумно таращился

в пустоту).