Неприкрытые истины

 

 

Скоморохи

Нам нести
в горсти
бубенцы
- с колпака
дурака
звонцы.

Что молва?
- Слова!
Их ловцы
принесут
на суд,
как гонцы.

Смех да стон,
трезвон!
Во дворцы
за рублём
нейдём,
гордецы…

Звонкий смех
- для всех!
Мудрецы
труд под спуд
приберут,
в ларцы.

Что грустишь,
малыш?
- Мы творцы.
Не для нас
сейчас
леденцы.

Скоморох
неплох
- да простой.
И полна
сума
пустотой.

 

Пешком до Парнаса

Меня оставили и музы, и Амур,
и перья падают с унылого Пегаса.
Пешком мне не добраться до Парнаса.
Пришла пора устроить перекур.

Привал.
Антракт.
А может быть - конец
спектакля.
Прервал
контракт
неведомый творец!
По капле
забрал мой дар.
Какой удар…

Летала девочка на узенькой доске…
Качели, небо - это много или мало?
А нынче всё прошло и всё пропало:
осыпались рисунки на песке.

Узнать
нельзя.
Быть может - на печаль?
С чего бы
бежать,
скользя,
в неведомую даль?
Не трогай
весла, Харон.
Я выйду вон.

Зачем спешить в края, где счастья тоже нет?
Что можно отыскать за горизонта гранью?
Да может там подъезд, залитый дрянью,
где жрут бомжи подкисший винегрет!

Пора
простить.
А может - без следа,
беззвучно,
слова -
забыть.
Мне скучно, господа!
Как скучно
одной идти
к концу пути…

Найду ли спутников потерянных своих?
Увижу ли их радостные лица?
Просить придётся мне или молиться
- хоть на день, боже, возврати мне их!

 

Не могу

Не могу тебя не любить!
А любить не хочу: ты зла.
Тварь дрожащая - волчья сыть,
что ударит из-за угла.

Не хочу говорить с тобой:
слово каждое повернёшь,
чтобы вырядиться святой,
обманув весь свет ни за грош.

Но глаза синее озёр
словно Ангел в горсти принёс!
Сил лишает блескучий взор
- два сосуда притворных слёз!

Остается принять, как есть
то ли крест судьбы,
то ли дар:
лживых ласковых взглядов лесть
и короткий
жала
удар!

 

Путь

"Не говорите мне дежурных фраз,
давайте лучше помолчим немного",
- она смотрела только на дорогу,
не поднимая несчастливых глаз.
"Не говорите мне ненужных слов
без смысла и души!
они для вида..."
- и в полудетском голосе обида
звучала очевидно.
Крысолов
не слушая,
всё шёл
и шёл,
и шёл,
и ласково свирель его звучала.
Как будто бы звала начать сначала,
вернуть,
понять,
простить того, кто зол...

Был в музыке покой, и зов, и сон,
- но путь, петляя, вёл всё ниже,
ниже,
и с каждым шагом становились ближе
объятия воды
и жалкий стон.

 

Постояли

Постояли. Покурили.
Ни о чем поговорили.
Помолчали. Посмеялись.
Попрощались. Разбежались.

Почему-то заскучали.
Вот ведь не было печали!
Созвонились. Поболтали.
Иногда встречаться стали.

Пили кофе. Пиво тоже.
Не любовь! Нет, непохоже!
У тебя же есть подруга.
Да и я живу у друга.

Нет, не надо. Поздно, поздно.
Это было несерьезно.
Да, сложилось все иначе.
Нет, конечно, не заплачу!

Отпуск. Питер. Море. Чайки.
Экскурсантов бойких стайки.
Ты навстречу - как приятно!
Вместе ехали обратно.

Ключ. Квартира. Ты в разводе?
Без проблем же было вроде?
Да. И я. Как это странно...
Мы ругались постоянно.

Ой, мне с ним так скучно было!
Что? Да брось! Ты очень милый!
Ну конечно, вспоминала.
Что, и ты? Я знала, знала!

Не курю. Ты тоже бросил?
Сколько лет? Почти что восемь...
Если точно, без недели.
Да, я помню. Да, в апреле.

Календарь? И день отмечен?
Что ж молчал-то, человече?
Прогнала?
Я?
Бессердечно?..
Да... останусь...
Да!
Навечно!

 

Тени

Я от него - не могла оторваться!
Тени моей - не к душе его тень.
Им поневоле пришлось целоваться
- больно уж солнечный выдался день!

Мы с ним бродили по жаркому пляжу,
пили мартини на узкой доске.
Тень моя дергалась,
гнулась и даже,
кажется,
плакала в мокром песке.

Вечер.
Стемнело.
И мы с ним расстались.
Грустно, конечно.
Такая вот жизнь.
Мы разошлись - а вот тени обнялись,
Мы распрощались,
а тени слились.

 

Жара

Битый час смычком пытаю альт.
Нынче ночь нисколько не нежна.
Улица, как я, обожжена:
пекло, пекло! Плавится асфальт!

Тает липким потом канифоль,
конский волос льнёт к металлу струн,
как слова роняет говорун,
я роняю звуки в каприфоль.

Я под утро звуки соберу,
втисну в тесный чёткий нотный стан,
чтобы, царь полночных стылых стран,
ты в снегах своих узнал жару.

Музыка - пылающая ночь,
метронома пульс и сердца стук...
Волхвованьем звуковых наук
расстоянье жажду превозмочь.

Альт поёт, мелодия плывёт
- горячей, чем феникса перо!
До тебя - две ветки на метро.
Слушай! Слушай! Слушай!
Тает лёд.

 

Второй

Уйти совсем.
Наверняка.
Не завтра, а теперь.
Уйти,
не заперев замка,
оставив настежь дверь.

Не потому,
что холодны
и стены, и слова,
не потому,
что горьки сны,
и не сладка халва,

а чтоб командовать не смел,
тот, кто всегда главней,
кто сам решал
и сам хотел,
и выбирал друзей.

Кто никогда
не замечал
забытого
в плену,
и прямо мне в лицо
ворчал,
что скучно одному...

Кто на меня,
через стекло,
приблизив к глазу
глаз,
глядел,
не видя,
как назло,
что в мире двое нас!

Что сторожу границу,
пёс!
На грани
меж миров!
Стою
- ответом на вопрос
чудовищ
вещих
снов.

И бездне
воли не даю
заглядывать в зрачки...
- безмолвный воин
на краю
вневременной реки...

Прощай!
Свободен, наконец!
Как сильно я устал...

Живи,
заносчивый творец,
среди
пустых
зеркал!

 

Дева

В городе жили двенадцать дев,
желанных, как влага в зной.
И вслед им глядели - кто прав, кто лев,
и кто женат на одной,

и опускали стыдливо взор
одиннадцать пар глаз.
А пара одна - смотрела в упор,
прищурившись напоказ.

Скучали скромницы по домам,
прятали красоту.
Грешницу видели тут и там,
чаще всего в порту.

В древнем соборе играл орган,
душам даруя свет.
Кротких одиннадцать были там,
смотрящая прямо - нет.

Как к небу тянется колосок,
с крыши течет вода
- мгновенья сыпались как песок,
складываясь в года.

Кто мужу отдан, кто смертью взят,
кто в келье тесной закрыт...
Лишь о двенадцатой говорят,
что потеряла стыд.

Вслед ей плевали и стар, и млад
- виданные ль дела!
Мерзостной этой - дорога в ад:
невенчанной родила.

Надо бы грешнице волком выть,
ползти на коленях в храм,
плакать, поститься, лбом оземь бить,
чтоб отмолить свой срам,

а нечестивице - трын-трава,
пляшет за горсть монет!
Смотрит не робко, словно права,
совести, видно, нет.

Как к небу тянется путь земной,
к морю бежит река
- минуты падали по одной,
складываясь в века.

И постепенно, за слоем слой,
грязь смыв с лика... с лица!
- ловим мадонны мы взгляд прямой.
И плачем, раскрыв сердца.

 

Надоели банальности?

Надоели банальности?
Буквари надоели?
Узко платье реальности,
натянулось на теле
- так и жду: лопнут шовчики
и, как леди из ложи,
ягодицы и копчики
улыбнутся прохожим...
Плюйте вслед, горемычные.
Не заметят - обидно, да? -
ваши выпады личные,
ваши вопли бесстыдные.
Неприкрытые истины
неприлично простецки.
Многократно освистаны,
но открыты по-детски.
Не пытаются нравиться,
не стесняются
- просто
всё равно им,
что давятся
злобой
малые ростом...

 

Час быка

Если сердце
болит
и плачет,
а глаза видят
только
тьму;
если хочется
жить
иначе,
а с чего начать
- не пойму;

если колокол
вместо
звона
только дразнится
языком;
и меж правдою
и
законом
как меж сталью
и оселком;

если в козьих
зрачках
безумья,
как в колодцах,
где дремлет
ртуть,
смерть крадётся
на лапах
куньих
и нельзя
её
обмануть

- значит,
время
подходит.
Знаю:
тьма вселенская
- смена
вех.
И уже горизонт
взрывает
Солнце,
яростное,
как
смех!

 

 

 

Новогодний звонок в службу спасения

 

Один год

Как я любила той зимой, -
ах, как любила!
Как будто солнце надо мной
всегда светило!
Была как в платье, в белый снег
любовь одета,
Ах, как я верила - навек
продлится это!

Поплыл рассудок по весне,
дойдя до точки.
Лишь о тебе и обо мне
слагались строчки.
Цвели цветы, и соловьи
творили трели…
В бумажной лодочке любви
- вдоль по апрелю.

А летом высохли ручьи,
замолкли песни,
и оказались мы - ничьи,
да и не вместе.
И Фаэтона экипаж
по небу кружит,
и сел на мель кораблик наш
в зелёной луже.

Потом, откуда ни возьмись,
явилась осень.
И мы собрать пытались жизнь,
всё то, что врозь там.
А радость таяла в дождях
как иней, колких.
Она рассыпалась - не в прах,
но на осколки…

Теперь скребёт стекло зима
в моём окошке.
И в двери тычется сама
бродячей кошкой.
А я не знаю: горе мне
или отрада?
И ждать ли мне любви к весне
или не надо?


Снег в Буэнос-Айресе

Город
Троицы Пресвятой.
Порт госпожи Святой Марии
добрых ветров.
Куда ты, стой!
Пусть яхта дрейфует пока в заливе.

Ла-Плата волнуется, ну и что?
Где там устье Риачуэло?
Я от волнения очумела...
При чём тут волны,
я не про то!

Жарко.
Хочешь рубашку снять?
Нет, не сгоришь
- бронзовей мулата.
При чем, скажи, Пресвятая Мать?
Какая-какая нас ждет расплата?

Чайки кружатся, ну и что?
Мачта скрипит, напрягая парус.
Скидывай - мало уже осталось,
при чём тут время,
я не про то!

Выпей малость.
Нет, не вода.
Я?
- непуглива моя природа!
Тучи в небе как невода,
солнце ловят по небосводу.

Небо тёмное, ну и что?
Шторм?
Я волной тебя укачаю!
Ну же, давай повторим сначала…
При чём погода,
я не про то!

Ради
Троицы Пресвятой!
И госпожи Святой Марии
добрых ветров!
Портэньо мой!
Мой капитан, побудь со мной!
Пусть яхта сама дрейфует в заливе!

Снег холодный? - так с высоты!
Иди, согрею!
Да мне привычно.
Бесаме мучо - и всё отлично,
Чудо какое!
Не снег! - а ты...


Снегопад

Хлопьями лёгкими, перьями пышными
- снег с высоты.
Белым по бархату чёрному вышиты
наши мечты.
Сколько привидится, сколько исполнится,
сколько пройдёт?
Будет метлою зачищено дворницкой
и пропадёт?
Смотрят высотки глазами янтарными
зимние сны.
Лишь до утра под огнями фонарными
- свет белизны.
Завтра по снежности, по беззащитности
хлынет поток
тысячеглавый, чужой в монолитности,
словно каток.
Молох асфальтовый лапой наждачною,
не торопясь,
вымесит белое - в чёрное, мрачное,
в кашу и грязь.

В кашу!
Измелено!
В ложе прокрустовом
сладки ли сны?
Мне бы не видеть! Не ведать!
Не чувствовать!
Стыть до весны.


Новогодний звонок в службу спасения

- Алё, это служба спасения?
Хочу я солнца весеннего!
Ручьёв хочу, и корабликов,
и звонко свистящих зябликов!

В стыни снежно-безжалостной
замёрзла душа, не тает.
Мне так тепла не хватает -
спасите меня, пожалуйста!


Апрельское

1.

Апрель природе не указ:
опять кружится снег.
И закружил
в который раз
меня событий бег.
Хватает дню его забот,
но не хватает дня.
Признайся,
древний мудрый Тот:
ты знал,
ты знал всё наперёд!
Ты дал нам календарь,
и вот
- апрель, и что же?
Снег идёт.
Засыпал
полплетня.

Крылом на мир ложится тень
- холодный серый мрак.
Часы талдычат целый день:
тик-так,
тик-так,
тик-так.
Я замерзаю на лету,
- жесток зимы урок.
Как будто факел в темноту,
бросаюсь в холод,
в пустоту,
вперёд,
растапливая ту
кристально-злую красоту,
которой
вышел срок,

а толку чуть...
Сирин поёт
и вторит Алконост.
Смеётся
древний мудрый Тот,
времён
ломая
мост.
Зима рисует на стекле
и кружится
метель,
и совы ухают во мгле:
Ап-рель!
Ап-рель.
Апрель...

2.

Туман - непроходимо-белый.
Такой молочный
и густой,
что только шаг
от двери
сделай
- и мокрым
поплывёшь домой.

Осели, вымокли сугробы,
и киселём
под ноги -
грязь.
По щиколотку,
высшей пробы.
Подошвой влип
- оторвалась.

За шиворот –
капель
и холод!
Глаза слезятся!
Стынет нос!
Погнал же распроклятый голод
скользить
в тумане
чёртов кросс!

Нет, я люблю весну.
От века
все говорят о ней в стихах.
Но...
помолчим
о млечных реках!
И о кисельных берегах!


Последняя ночь снеговика

Мне не спится, не спится, не спится!
Видно,
время моё
истекло.
Ведь вчера так звенели синицы!
Обещали
назавтра тепло.
Я смотрю в небеса. Гаснут звезды.
Скоро, скоро...
Светлеет.
Рассвет.
И мечтать, и загадывать поздно.
Что тут скажешь?
Спасения нет.
Как обидно, что не было счастья.
И не будет.
Заметят:
«Готов!».
Будет лужа. Ни слез, ни участья,
ни наград,
ни речей,
ни цветов.

Мне не спится.
Боюсь ли? Не знаю.
Все уходят... наверное, все.
Отдохнем.
Отоспимся.
Растаем.
Растворимся в весенней красе.


Вампум

Принц Мэдок Гвинедл сидел у костра,
валлийский задумчивый воин.
Форт выстроен, люди покорны - пора
любовью заняться героям.
А девы валлийские там, далеко,
за морем желанные - там, далеко!
Добраться, доплыть, привезти - нелегко,
красавиц, чья кожа как молоко,
чьи волосы - злато
и тело - богато,
румянец нежнее, чем роз лепестки.
И хмурился Мэдок Гвинедл от тоски.

Пришёл человек и присел супротив.
Усталый от долгой дороги,
он тяжко дышал, долу взор опустив,
скрестив запылённые ноги.
Он к Мэдоку шёл далеко-далеко,
по воле вождя - далеко-далеко,
хоть было в дороге ему нелегко.
Пришельцу, чья кожа как молоко,
принёс он не злато,
подарок богатый,
- доставил письмо с предложеньем руки.
На память он помнил его узелки.

Взглянул на посланца семнадцатый сын
Уэльского царского рода.
- Зачем ты явился?
- Прислал господин,
наш касик, по просьбе народа.
О, Змей наш Пернатый - ты был далеко,
ты вышел из моря от нас далеко,
но птица-молва донесла нам легко,
о боге, чья кожа как молоко,
а кудри - как злато,
с брадою богатой,
торчащей, как будто маиса ростки…
Ты - древо миров, мы же только листки!

Я вампум принёс. Если хочешь, спою,
а хочешь - прочти без подмоги.
Я вижу: ты речь понимаешь мою…
Конечно: всеведущи боги!
Но нёс я письмо далеко-далеко,
с друзьями я шёл далеко, далеко
- и всех потерял. Это так нелегко!
Луна нам светила - как молоко,
а солнце - как злато.
Отвагой богаты,
мы шли через горы, болота, пески,
и дикие звери нас рвали в куски…

Прости меня, Змей, что нерадостен я!
Ты ведаешь верно, о боже,
что в кипе завязана гибель моя:
тебе предлагают на ложе
дочь касика - Майю, что ждёт далеко,
там, в Акусамиле, нас ждёт далеко.
И с этим смириться, увы, нелегко:
я словно дитя - она молоко,
я жрец - она злато!
Любовью богатый,
мечтал я в мой дом эту деву ввести!
Убью я тебя! если можешь, прости.

Принц Мэдок убитый лежал у костра.
Валлийцы индейца скрутили.
Он чуть улыбался, как будто игра
такая… Пытали и били
его до рассвета.
А там, далеко,
в покоях своих - далеко-далеко
- куда и душе долететь нелегко,
в накидке белее, чем молоко,
вся убрана в злато
для свадьбы богатой,
яд кактуса Майя согрела в горсти,
чтоб кипы отцовой узлы расплести…

В зелёном Уэльсе сидит у окна
прекрасная бледная дева.
«Вернётся мой Мэдок, - мечтает она,
Я буду - его королева»…
Не жди его, Гвенифар, он далеко!
Он дальше, чем за морем - так далеко,
что только в мечте его встретить легко
валлийке, чья кожа как молоко,
чьи волосы - злато
и тело - богато,
румянец нежнее, чем роз лепестки.

Тебе никогда не уйти от тоски!


Карфаген должен быть разрушен?

Неужели не жаль 
этот город у самого моря?
Город улиц мощёных,
мозаик,
гадалок,
певцов?
Где в коттоне теснились суда,
где торгуясь и споря,
Обступали хозяйки нарядные
хитрых заморских купцов?
Где звучали наречия разных краёв и народов?
Где дарили веселье умелые жрицы любви?
Что, иначе - никак?
Неужели такая природа:
Красоту разрушать,
создавая свою -
на крови?
Очень жаль.
И, наверное, даже не город.
Жаль, что в зеркало страшно глядеть -
и обидно до слёз.

И руины заносит песком.
И, как прежде, качается море.
И не хочется слышать
ответа
на вечный вопрос.


Рисую

Художник, люблю я и кисти, и краски,
предметы загадочной, странной окраски
и птиц, почерневших от горя без лета,
под дождиком странного жёлтого цвета.
И с маху на холст - так озимые косят
- хрустального инея хрусткую проседь,
мир листьев не рыжих, а серых и хрупких
и дней опустевших пустые скорлупки,
что в прошлое ветер тоскливый уносит…
Рисую,
рисую,
рисую я осень...


Мальчик с планеты Аспергера

Я тебя понимаю, неуживчивый мальчик.
Сколько времени в детстве ушло
на попытки сбежать - в Магадан или в Нальчик,
всё равно.
Лишь бы дальше,
и дальше,
и дальше -
чтобы даже следы замело.

Знаю я - каково, против целого войска.
Знаю - как это, если пусты небеса.
Боль и холод...
привыкнешь:
особого свойства
пустота без надежды.
Когда беспокойство
кружит, кружит, как злая оса.

Неуживчивый мальчик,
мы - как слоники с полки
одинаковы,
только ты мал.
Что - синдром Аспергера?
От названий нет толку.
Позабудь.
Это глупое слово и только.
Никому он пока не мешал.

Очень трудно расти
- орхидеям вне сада.
Мы немного другие,
из галактик чужих.
Чувства наши в глубинах сердец,
а не рядом
- но творим мы как дышим...
И наша награда
- и внимательный взгляд,
и отточенный стих.

Я тебя понимаю...


Мужчина

Моё место - в его постели.
Его место - в моём сердце.
Мне - следить, чтобы пили-ели,
а ему - посыпать перцем.
От краев счастливой охоты
отвлекает меня мужчина!
Я смотрю, и думаю: кто ты,
суть безумия и причина?
Но не лучше и я - помеха,
отвлекающая от жизни.
Зов, стенание, или эхо
звона чаш на прощальной тризне?
Нам - успеха искать отдельно:
нам - геенны свои, и кущи,
чтоб аккордно брать или сдельно,
лишь бы кофе сварить погуще...

Мы живём в мирах сопредельных,
и едва приоткрыта дверца.
Моё место - в его постели.
Его место - в моём сердце.


Другу

Ломай крючок и леску обрывай,
и уходи, оставив кость в капкане
- залижешь кровь на несмертельной ране,
продолжишь жить!
                           А отдалённый лай…

пусть гавкают, остывший след тропя!
Вперёд! опять один, опять по краю
ты путь торишь, они - лишь догоняют,
- щекочет ноздри запах, торопя.

Когда настигнут - молча окружив,
сомкнут ряды.
                    Кипя от жаркой злобы,
набросятся толпой, без дрожи чтобы
терзать того, кто так обидно жив

- кто смеет всё, не спрашивая как,
кто счастлив не по чину,
неприлично,
и не стесняясь, говорит публично,
что думает…
                    пижон, наглец, дурак!

Толчок!
              Лети! 
                      И прочь от жалких стай,
чей рабский век - меж миской и постелью!
Бестрепетно мечту наметив целью,
ломай крючок - и леску обрывай.


Диалог 

1. Он

- На тебя гляжу
Не дыша.
Тихо подхожу -
Хороша!
Заиграли блюз.
Пригласить?
Своего добьюсь,
Может быть?
Незнакомка ты
Или бес?
Хочешь - свет звезды
И небес?
Позови с собой,
Не гони!
Я едва живой
В эти дни!
Хочешь - на Арбат?
И брюнет
Будет рисовать
Твой портрет?
Хоть о чём-нибудь
Попроси!
Хочешь в дальний путь
На такси?

2. Она

- Я пришла одна.
Не смотри.
Не люблю вина -
Убери.
Хороша? - хорош!
Баш на баш.
В танце поведёшь?
Это блажь...
Что? охрана мне?
От кого?
Я давно на дне.
Статус-кво.
Мне - Луну с небес?
Не хочу.
С водкой или без?
Я плачу.
Сигарету? Нет,
Ни к чему.
Рисовать портрет?
А кому?
Роза под дождём?
Ерунда.
Мы уйдем вдвоём?

Это - да.


Бетси Логан

Я была бы Огилви прекрасной женой,
я была бы послушной женой.
Только он до рассвета гулял не со мной,
с Бетси Логан гулял, не со мной.
И была хороша и румяна она,
зеленоглазая Бет,
весела, словно птичка, как ясень стройна
- рыжекудрая фея Эльфландского сна,
Эрсилдуна весёлый привет.

Родила б я Огилви прекрасных детей,
родила бы здоровых детей.
Но на ложе любви был он счастлив лишь с ней,
с милой Бетси, желанной своей.
И троих сыновей подарила ему
зеленоглазая Бет,
в битве храбрых как львы, мудрецов по уму,
бережливых хозяев...
Один к одному,
клана - гордость, опора и цвет.

До последнего часа Огилви любя,
даже в старости крепко любя,
я бы холила мужа, забыв про себя,
о прошедших годах не скорбя.
Но меня он не видел, была у него
радость сердца, дарящая свет.
Золотой рододендрон шотландских холмов,
детям добрая мать и владычица снов,
та, что всё забрала, мне не дав ничего,
та, что тоже любила его одного
- зеленоглазая Бет!

 

Под взглядом твоим

 

Черепаха

 

Панцирем твердым прикрывшись, ползла черепаха,
Гордая домом, повсюду носимым с собою.
Боги смотрели с Олимпа, стеная от страха,
Знали: ей путь уготован на встречу с судьбою.
Приговорен уже Роком и дом, и хозяин,
Срок им - прожить до заката, не дольше нисколько.
Мощный дорожный каток этот домик раздавит,
Выметет утром смеющийся дворник осколки.
Сколько у Парки в руке жизнь упрямо ни вейся,
Кончится точно, - но ждать ни к чему и напрасно.

Ты не сдавайся, моя черепаха,
ползи и надейся!
Скрыто от смертных грядущее, это прекрасно.

 

Оглянуться

 

Так тянет оглянуться, спасу нет!
Но что увижу?
Буду ли я рада?
Как желтый лист,
упавший за ограду,
прошедшее -
потерянный предмет...

Журавлик из бумаги, ты куда?
Пропал вдали.
Вернуть? -
Чего и сколько
найду я нужного в обрывках и осколках
того, что было,
но не навсегда?

Как выдублена кожа
на ветру
времен -
то ледяных,
то слишком жарких!
Жизнь снова обещает мне подарки,
А в путь ведет - к последнему костру.

И тянет оглянуться иногда
На прошлые - знакомые - года.

 

Письмо из Парижа

 

Татьяна, я пишу вам чаще,
Чем позволяет этикет.
Что делать! Образ ваш пьянящий
Царит в душе моей. И нет
Для сердца бедного надежды.
Хоть я, как Чайльд-Гарольд,
прилежно
По миру странствую один –
Но, вероятно, до седин
Уже не знать иной мне доли,
Уже покоя не узнать!
Приговорён я тосковать
В столицах, в море, в чистом поле...
Мне опостылел белый свет –
В нём для меня лекарства нет.

В Париже нынче бал за балом.
Но танцы мне на ум нейдут.
Не странно ли, что с нами стало?
Я – местный книжный червь. И шут.
Читаю днями. Половину
Трудов святого Августина
Теперь я помню наизусть.
Природен грех! Какая грусть!
Со злом внутри себя сражаюсь,
Всем окружающим на смех.
И больше не ищу утех,
В духовном мире обретаясь.
Но грех уныния силён:
Покамест – побеждает он.

А вы, та девочка-дикарка,
Что просто и наивно так
Мне – незаслуженным подарком! –
Дарила сердце как пустяк,
Теперь блистательная дама.
Я напишу без лести, прямо:
Недостижимый идеал
(Хоть я немало женщин знал).
Вы для меня, Татьяна, святы!
И даже краешка одежд
Да не коснётся суд невежд.
Вы в красоте не виноваты.
На вас – Господня благодать.
Но грешен я. К чему скрывать?

Читаю я о Божьем Граде,
А перед взором – вы одна!
То в сельском простеньком наряде,
То в отчем доме, у окна,
А то в малиновом берете
Скользите в танце... На паркете
Изящной ножки силуэт...
Увы! Но мне спасенья нет
В писаньях мудреца святого!
И как я ни смиряю плоть,
Не попускает мне Господь
Забыть. Знать, средства нет такого,
Чтоб сердцу запретить любить!
...Засим, прошу меня простить,

Прощайте, о моё виденье.
Не в силах оборвать я нить,
Что – пусть непрочно, на мгновенье –
Могла бы нас соединить.
Я знаю: слов моих напрасных
Вы не прочтёте. Как ужасно,
Как горько знать, что письма – дым,
И что сгореть придется им!
Смирился я и стал послушен:
Не жду любви, не жду вестей,
Затворник, не зову гостей,
Спасаю Августином душу.
И в день лишь раз пишу я вам!
И письма жгу в камине.
Сам.

 

Под взглядом твоим

 

В наряде шёлковом
длинном
с каймою узорной
узкой,
себе, пред тобой,
невинным,
кажусь я шлюхой
французской.

С тобой я - на поле
минном,
в потопе не зная
русла,
измученным пили-
гримом,
сквозь время глядящим
пусто.

За привкус губ твоих
винный,
за профиль сухой
этрусский
доступной стану,
бесчинной,
со взором от страсти
тусклым.

Я буду покорной
глиной,
в руках гончара
искусных.
Позволь растопить
льдину
на сердце твоем
грустном!

 

 

 

Все будет хорошо

 

Все будет хорошо, прекрасная маркиза.
Поверьте мне.
Хотите приглашу вас в колдовство круиза?
И по волне
мы с вами поплывем, а здешние проблемы
пошлем... куда?
Да черт их побери! Куда... совсем не в тему,
всё ерунда.
Что - конь? Дворец? Маркиз? Просыпано, рассеяно!
И шло бы в лес!
Мы будем загорать в шезлонгах у бассейна
и пить шартрез...

 

 

 

Вариации

 

1.

 

Черный. Эбеновый. Сахара жженого.
Лучше унылого пыльного серого.
Ярче, насыщенней буро-зеленого
Крышки рояльной сверкание смелое.

Белый. Холодный, снегово-сияющий!
Радостный цвет скатертей накрахмаленных.
Светлой луной в темном небе мерцающий.
Разве не лучше, чем серый засаленный...

Вот потому-то от века бесцветные
Черных и белых считают заметными,
И ненавидят их, дружно и истово,
Подстерегая секунду для выстрела.

2.

 

Редактор мне сказал: ты пишешь неформат!
Ведут твои герои разговоры.
Кому нужны их жалобы и споры,
И шутки несмешные невпопад?!

И литагент твердил: вторичен твой роман!
Любовь, отцы и дети - все не ново.
Где тут новьё? - глядел он так сурово,
Как смотрит в лоб нацеленный наган.

А вы, мои друзья и соученики,
Учителей охотно поддержали...
Не полосы легированной стали -
Слова секли, как острые клинки!

Что оставалось мне? Молчать. Глазеть в окно.
И зрелищем привычным любоваться:
Нормальные вороны, штук пятнадцать,
Бьют белую, устало и давно.

 

Сольвейг, по телефону

 

Мой друг уехал в Эквадор
и пишет мне, что там тепло.
Ему с погодой повезло -
там нет московских снежных гор.

Там пахнет морем свежий бриз,
и шумно дышит океан,
а в небесах аэроплан
кружит - должно быть, смотрит вниз.

Мой друг там счастлив в первый раз -
он ненавидел снег и лёд,
бессильно он твердил: "пройдёт,
зима пройдёт, уйдёт от нас"...

Он счастлив - и к несчастью глух!
Застыло сердце - вот беда.
Мой дом засыплет без следа
надежд умерших белый пух.

 

Город, которого нет

 

По тропинке вдоль шустрой речушки Корчевки,
утопая ступнями в белёсой пыли,
возвращались с покоса усталые девки -
русокосые дочери русской земли.

Малолетка, с крыльца я следил неотрывно
как мелькает под ситцем лодыжек загар,
и качаются бедра невинно-призывно,
- мне ознобом по коже, до судорог в жар!

А над Волгою плыл запах пряников сладких,
рассыпался трезвон с колоколен церквей...
Дом и сад. Самовар. И огурчики в кадке.
И пирог на столе ожидает гостей.

Город мой, Корчева! Мне казалось - народу
невпротык, не пробиться в базарные дни!
Шутка ль: пристань, трактиры, дома, огороды,
и заводы, и лавки, бог их охрани!

Сколько дней, сколько лет... Даже век поменялся.
Жизнь прошла - утекла. Город смыла вода.
Только заяц-русак на гербе мне остался.
И Мазаю его не спасти никогда.

 

 

Инквизитор

 

Гори огонь, гори! Мир очищай от скверны!
Лишь Ты, Господь,
рассудишь точно там, где я судил примерно,
терзая плоть.
И если был навет, ошибка или злоба
пустых людей,
за все держать ответ придется мне за гробом
в руце Твоей.
Тогда душа моя смиренно примет долю,
что суждена:
в геенны алый зев шагнет по высшей воле,
обожжена.
А те, кого я здесь напрасно предал казни,
забудут страх
и вспомнят обо мне уже без неприязни
на небесах.
Пусть даже через боль, но Боже, верю, верю:
грехи - сгорят!
Одна душа.
Моя.
Невелика потеря.
Да примет ад...

 

 

Свободный человек

 

Где-то хлам вышвыривают в окна -
хорошо, что только раз в году:
не люблю смотреть, как бьются стекла,
и всегда без каски я иду!
Кто-то, вечно препираясь с жабой,
хлам готов до случая прибрать -
все в сарай, что надо и не надо,
так что трудно двери закрывать.
А еще бывает, рассказали,
хлам вывозят, зарывают, жгут...
Он же, словно поезд на вокзале,
прибывает снова - ррраз! и тут.

Только мне живется беспечально.
У меня-то, братцы, благодать!
Чтобы жить без хлама изначально,
лучше ничего не собирать!
Не коплю я и не покупаю,
не прошу ни в долг, ни на постой...
ни угла, ни дома нет... не знаю,
мир мне - дом? ну значит, он пустой.

Ни труда, ни милой - я на воле!
Всё себе устроил по уму!
Я свободен - голый в чистом поле.
Ни на грош не нужен никому.
 

 

Гость

 

Он пришел и стоял за калиткой.
Было утро, ложилась роса.
Он молчал. И серебряной ниткой
самолет вышивал небеса.

Он не звал, не шумел, не стучался
и так тихо, спокойно смотрел -
словно с нами недавно расстался,
словно не было "...в танке сгорел".

Словно мать не к нему поклониться
долго ехала с маленьким мной -
постоять, помолчать, помолиться,
прикоснуться к звезде жестяной.

Гость нечаемый, милый, желанный!
Сам уже я измучен и сед,
но, как в детстве, от встречи нежданной
жду я чуда - вернувшихся лет,

чтобы мама - стройна и красива,
чтобы рядом - два ваших лица,
чтобы я, невозможно счастливый,
не на фото увидел отца!

Только ветер вдруг стукнул в окошко
веткой ивы, - и гость мой исчез.
Только память...
и чертит дорожку
самолетик в лазури небес.

 

 

 

Япона-мечта

 

Мне бы верную катану,
чтобы ластилась к руке,
чтоб узор змеился пьяно
на блистающем клинке!

Мне б коня с упругим телом
и точеной головой,
чтобы пыль за ним летела
по дороге столбовой!

Мне бы узел на макушке
и крутое кимоно,
чтобы женщин - как из пушки:
бац! и... дальше не смешно.

Мне бы гейшу из Киото,
чтобы пелось и пилОсь.
Ну, и дзеро - нужен кто-то,
чтобы ноченькой спалось.

Мне бы... ладно, для начала
хоть горячего саке.
Чтобы самурай усталый
не сидел стрезва в тоске.

Пожалей, Аматерасу,
буйну голову мою:
я сейчас за рюмкой кваса
эту песенку пою.

Я живу не на Рублевке.
Во дворцах - не ко двору.
Вместо роллов ем перловку.
И мечтаю про муру.

 

 

 

"ЧЖУАН-ЦЗЫ ЛИ ОН, ВИДЕВШИЙ ВО СНЕ ЧТО ОН БАБОЧКА, ИЛИ ЖЕ
БАБОЧКА, КОТОРОЙ СНИТСЯ, ЧТО ОНА ЧЖУАН-ЦЗЫ?"

 

1.

Кто главный: бабочка или китаец старый?
Кто видит сон, а кто живет во сне?
Без разницы! - не выбрать сроду мне
Из этих двух! Мне б - девочку с гитарой...

2.

Не факт, что бабочки умеют видеть сны.
Не факт, что старикам полеты снятся.
Но, если мир наш - сон, то очень может статься,
Что Чжуан-цзы и бабочки - все мы?

3.

Мне снился сон, что над листом бумаги
Задумался мудрец, исполненный отваги
О вечном размышлять.
А в это время мотылек безвестный,
Легко порхающий над лысиной прелестной,
Там вздумал погулять.
Прервал он мысль! И вот, без сожалений,
Ладонью шлеп его без всяких размышлений
Мудрец! и ну писАть,
Что сам он мотыльку всего лишь снится,
Что может мысль одна деяния и лица
Из ничего ваять.

4.

И я, и бабочка, - мы, в сущности, одно:
Я бьюсь об стену, а она - в окно.
И кто из нас кому сегодня снится,
Вселенной совершенно все равно!

 

 

 

Мечты сбылись

 

Все мечты мои сбылись,
и глумливою толпою,
словно кони с водопоя,
к горизонту подались.

Улетели, как листва.
Только пыль и только ветер...
И открыты на планете
Все чужие острова.

Не вернется ни одна.
Весь разудовлетворённый,
я как мох вечнозелёный -
на погосте тишина.

Совершилось - и за дверь
все желанья и надежды.
Как же счастлив был я прежде!
Как же тошно мне теперь...

 

 

 

 

Русь

Сонливой реки акварельные блики.

Рассыпчатый смех молодух.

Протяжные песни. Иконные лики

и скорбные взгляды старух.

Резные оконные ставни в узорах.

Кресты, что на солнце горят.

Здесь так же поют петухи на заборах

как год

           - и как сто лет назад.

Жемчужные росы. Лиловые дали.

Застывшие волны холмов.

И сердце теплеет от сладкой печали

ещё не родившихся слов.

 

 

Притяжение

 

За околицей лес, где кукуют кукушки,

где по склонам оврагов хохлатка и хмель,

вероника и дрёма цветут на опушке

и прозрачна ручья неумолчная трель.

 

Может, в жизни другой, беспечальною мавкой,

я счастливо жила там когда-то давно,

пела песни весенние вместе со славкой,

и ловила губами дождинок вино…

 

…Поутру, отворяя скрипучие ставни,

вижу Китеж зелёных живых куполов.

Возвышаются маковки елей - крестами,

дробно дятел стучит и свистит реполов.

 

Побежать бы туда. И нырнуть, словно в омут,

в сумрак чащи, где пряный грибной аромат,

где из тени деревья глядят так знакомо, -

как на блудную дочь, что вернулась назад.

 

 

Ковчег

 

Словно праведный Ной, я построю Ковчег,

чтобы принял он на борт усталых от зла.

Чтобы дождь не касался заплаканных век,

я построю Ковчег - я уже начала.

 

У меня во дворе - ни дерев, ни стволов.

Не отмерены доски по сорок локтей.

Кто желает уплыть, я узнаю без слов:

по глазам узнают долгожданных людей.

 

Невещественен

                          самый надёжный оплот -

светлый круг понимания в ночи разлук.

Тёплым солнечным зайчиком к сердцу прильнёт

круг от лампы настольной - спасательный круг.

 

 

Путь-дорога

 

Начало дальнего пути

лежит у самого порога.

Неосторожно наступил -

и увела тебя дорога.

Через цветник, за огород,

потом вдоль улицы знакомой,

по полю, через речку вброд, -

и вот уже не видно дома;

и только трав медвяный дух,

берёз серебряные струны,

туманов тополиный пух,

извилистых тропинок руны.

Теперь ведёт тебя твой путь

через леса, луга и веси.

Укажет он: куда свернуть,

с кем хлеб делить, о чём петь песни.

А ты вращаешь шар земной,

ступая по нему упруго,

весь белый свет - твой дом родной

среди светил небесных круга.

На месте разучившись жить,

не измеряя расстояний,

дороги скручиваешь нить

в клубок своих воспоминаний.

 

 

Дорога домой

 

Кто за славой, кто за златом,

кто за верой... Я - домой.

Я спешу к родным пенатам -

для вселенной - малый атом,

атом тёртый

и упёртый,

и пока еще живой.

 

Кто-то лугом, кто-то лесом,

кто-то морем... Я - войной.

Месит смерть крутым замесом,

пули пляшут мелким бесом:

вжик над ухом,

почва пухом...

Я - пока ещё живой!

 

Тот на шаг, а тот навечно,

этот зрячий, тот слепой...

Мы дрова войны! - и в печь нам

путь пролег бесчеловечный.

Выживая -

убиваю.

Сам пока ещё живой.

 

Следом Гога и Магога

я иду - чужой тропой.

Зла посеял слишком много.

Будь ты проклята, дорога!

Кровью вымыт,

Зверем принят,

может, к горю - но живой...

 

Я ведь просто шёл домой!

 

 

Ева

 

Она родилась в чужом саду.

Она не знала,

что из ребра.

И - может быть, на свою беду -

была задумчива и добра.

Она нашла угасший очаг.

Но в том очаге - огонь не горит.

Адам не рассказывал о Лилит,

и как сердца в унисон стучат.

 

Ева твердила: огонь погас.

Огонь погас - отчего так?

Адам молчал, и в который раз

она

подозревала,

что он дурак...

 

Листья под ветром качались в такт,

солнце кружило

над головой.

И днём, и ночью всё было так.

И жил Адам рядом с ней - чужой.

А на золе не растёт трава,

хотя огонь давно не горит.

Адам не рассказывал о Лилит,

хотя Лилит была неправа.

 

Ева твердила: погас огонь.

Погас огонь - отчего так?

Адам приказал: углей - не тронь.

Она

подозревала,

что он дурак.

 

Плакать хотелось, а отчего?

Сердце щемило,

а не понять,

что ей надобно - и кого,

за что бы, собственно, обвинять?

Очаг опять приковывал взгляд.

Одна зола! Зола не горит!

Адам не рассказывал о Лилит:

опасно трогать губами яд.

 

Ева твердила: там нет огня.

Там нет огня - отчего так?

Адам совсем не видит меня?

Она

подозревала,

что он дурак.

 

Про змея с яблоком - всё враньё.

Сказка и сказка,

для малышей.

В небе - тощее вороньё.

В зрачках - зола отгоревших дней.

Зачем она развела костёр?

Чтобы уйти, покуда горит?

Адам не рассказывал о Лилит!

Как будто память о прошлом стёр.

 

Ева твердила: огня там нет!

Огня там нет - отчего так?

Адам считает, что я - предмет?

Она

подозревала,

что он дурак.

 

Адам по следу её бежал.

- Вернись, - кричал он, -

вернись назад!

Как змеи - сто ядовитых жал -

шипел огонь, пожирая сад.

И было пламя - большой очаг,

где всё прошедшее прогорит.

Не помнил Адам, что была Лилит,

когда за ним словно гнался ад.

 

...В ушах стучало: огня, огня!

Я вся горю - отчего так?

Адам, верни, догони меня!

Мне же не жить без тебя,

дурак...

 

 

В дальний путь

 

Мой друг собрался в дальний путь,

за тридевять морей.

Не удержать, не повернуть -

мой друг

         собрался в дальний путь.

Через плечо шепнул: прости,

пора в дорогу, отпусти!

Оставшихся согрей.

 

Спал пёс, в печи трещал огонь,

но на дворе - осёдлан конь,

горяч, нетерпелив.

В прицел

на беззащитных нас

глядел

судьбы кошачий глаз,

пугающе-красив.

 

Мой друг шагнул через порог,

меня не взял с собой.

Не захотел или не смог.

Мой друг

            шагнул через порог…

Часы стучали на стене.

Он целый мир оставил мне,

жаль только - что пустой.

 

Здесь бродит пёс, себе не рад.

И, в пустоту уставив взгляд,

я кутаюсь в платок.

Сверчок

украл последний сон:

смычок

всю ночь терзает он,

как неотступный рок.

 

Мой друг ушёл в далёкий край,

где нет земных забот.

Ему открылись двери в Рай,

мой друг

         ушёл в далёкий край.

А на лугу - табун коней,

и знаю я: в один из дней

мой пёс хвостом качнёт,

 

узнав горячего коня,

что бьёт копытом у плетня.

И, свой оставив кров,

шагнуть

окажется легко.

Мой путь

проляжет далеко -

за тридевять миров.

 

 

Последнее тепло

 

Когда настраивает осень

своих дождей виолончели,

и неба стынущую просинь

ветров баюкают качели,

и листья с шёпотом усталым

ложатся под ноги прохожим, -

мы рады редким дням погожим,

вневременным и запоздалым,

напоенным янтарным светом

и ароматом увяданья,

что были

        уходящим летом

забыты

        - в суете прощанья.

 

Вот так же сердце встрепенётся,

воспоминанием согрето,

когда его прощальным светом

любовь ушедшая коснётся.

 

 

Я вернусь

 

Я так тебя люблю, что не умру.

Я дверь между мирами отопру,

и будем мы опять с тобой вдвоём:

я постучусь в окно твоё дождём,

я солнечным лучом войду в твой дом…

 

Я так тебя люблю, что не умру.

 

Я не прошу, чтоб ты меня узнал,

когда вином вольюсь я в твой бокал,

снежинкой заискрюсь на рукаве,

пичугой запою в густой листве,

росой блесну на утренней траве…

 

Я не прошу, чтоб ты меня узнал.

 

Ты можешь обо мне не вспоминать.

Я буду ветром на тебя дышать,

я зазвеню капелями весной,

на небе выгнусь радуги дугой,

взгляну глазами женщины другой…

 

Ты можешь обо мне не вспоминать.

 

Пусть жизнь прошла - любви предела нет.

Я буду возвращаться как рассвет.

Не верь тому, что говорят врачи:

я затанцую в пламени свечи,

я темнотою обниму в ночи…

 

Пусть жизнь прошла - любви предела нет.

 

Я - Русская!

 

 

 

Стучится ветер

 

Стучится ветер в стёкла окон.

Так память мне стучится в душу.

Обыденности плотный кокон

Стремясь пробить, порвать, нарушить.

Воспоминаний кружит стая

Как ворох писем пожелтелых.

В них свет потерянного рая,

И цвет одежд, когда-то белых.

Взаимосвязаны, как звуки

Мелодии, что отзвучала,

Они протягивают руки,

Чтобы вернуть меня к анналам.

Но - странно и необъяснимо -

Там есть чужие строки тоже.

И разница - неуловима.

Лишь мир как будто чуть моложе.

Я чётко помню:

чьи-то лица,

Свет глаз - родных, но незнакомых,

И шарканье по половицам,

И стрекотанье насекомых,

И прядь, щекочущую шею,

И жар лучей на влажной коже,

И ясно вижу отраженье,

Что так с лицом моим несхоже…

 

Я знаю: было, было, было!

Ах, ветер! Чей ты сон нарушил?

Стучишь ты в окна что есть силы,

Стучатся в сердце чьи-то души…

 

 

 Позабыть города

 

Позабыть города с закопчёнными стенами,

И бесцветными лицами хмурых людей;

Где пробиты кварталы набухшими венами

Переполненных улиц, дорог, площадей.

 

Оттолкнуться веслом от привычного берега

Невесомо уплыть по жемчужной воде,

Выбирая пути не по карте, уверенно,

А по музыке сфер, что разлита везде.

 

Плыть и плыть… Ничего наперёд не загадывать.

Слушать свист в парусах, плеск воды у бортов.

Без особенной цели: чтоб сердце порадовать.

Не считая минут, и не помня веков.

 

И когда отболит, отдалится прожитое,

Заполощется в небе вновь поднятый флаг,

Оценить по-иному однажды забытое,

И вернуться туда, где погас твой очаг.

 

 

 Хозяйка

 

Мой дом - как караван-сарай,

Куда заходят по дороге

И те, кто сиры и убоги,

И те, кого лелеют боги;

Кто не нашёл себе берлоги,

И просто по дороге в Рай.

 

Болтают, пьют дешёвый чай,

Терзают муз и Аполлона,

Читают Кафку и Платона,

Поют, и плачут, - все знакомы,

Все чувствуют себя как дома,

Ласкают кошку; даже лай

 

Собаки - радостным «Давай!»

Приветствуют - весёлым хором.

Порой, душевным разговорам -

Словесным кружевным узорам -

Молчанье предпочтут, и взором

Расплещут чувства через край.

 

Мой дом - как караван-сарай,

Хозяйка - я, и мне с улыбкой

Следить, чтоб чайник пел на плитке,

Чтоб были яства и напитки, -

И души, словно струны скрипки,

Настраивать…

- Бурли!

- Играй!

 

 

 Эго

 

Я - эхо чьей-то мысли древней.

Блик на волне. Я - отсвет звёзд.

Миг в бесконечности творенья.

Меж бывшим и не-бывшим мост.

 

Не капля в океане пенном,

А круг от капли на воде.

Тень на стене. И для вселенной

Живу я - никогда. Нигде.

 

Незначащий, ничтожный атом,

В прозреньи кратком бытия,

Я - то, что мило мне и свято.

В том - суть, и в том - душа моя.

 

И пусть Господь меня не слышит,

В своё величье погружён,

Весь мир - во мне. И космос дышит,

В моём сознаньи отражён.

 

И в сердце - в самой сердцевине -

Горит нездешний дивный свет,

Соединяя вечер синий

С коловращением планет.

 

Там зов любви, там вкус печали,

Что каплет с неба в сентябре;

И звёзд серебряных спирали -

Следы салазок на горе.

 

 

 Сон и явь

 

Правдоподобны и безумны,

Неясных образов полны,

Нисходят сны на мир подлунный,

Нисходят сны.

 

Могу я вырваться из круга,

На всё несуетно взглянуть.

Я знаю - кто мы и откуда,

И вижу путь.

 

Я ощущаю цвет и запах

Как дрожь натянутых времён…

И жизнь идет на мягких лапах

Чужих племён.

 

Я слышу поступь поколений,

Их вековечный смех и плач;

Я - их судеб незримый гений.

Друг и палач.

 

И, метеором пролетая

По грани тысячи миров,

Я всё могу, всё понимаю.

Я - в царстве снов.

 

Но день приходит, сон дробится,

И у меня в руках опять

Осколки - пёрышки Жар-птицы -

Их не собрать.

 

И снова невесомой тенью

Лечу, куда несёт судьба,

Уже не равная вселенной, -

Её раба.

 

 

 Прежде и теперь

 

Я раньше летала легко, без усилий.

Я раньше планету в ладонях носила.

Я видела звёзды при солнечном свете.

Любили меня все собаки и дети.

Дороги мне под ноги сами стелились.

Но звёзды исчезли, а крылья сносились.

Сторонкой проходят угрюмые псины.

И вместо магнолий - ольха да осины.

Дано было много, а я - промоталась,

И клянчу убого последнюю малость:

Позволь, о Господь мой, взлететь - на минутку!

…Смеётся!

Он ценит

хорошую

шутку.

 

 

 Хрустальный мир

 

Я живу в хрустальном мире -

Вы не видите его.

Я летаю по квартире,

Если дома никого.

За закрытыми дверями

Обо всём что есть, подряд,

Со зверями и цветами

Я болтаю невпопад, -

И о том, что было где-то,

Или не было пока,

Мне дают они советы,

Что верны наверняка.

Для меня пылинки пляшут

В ярком солнечном луче,

Ветер крылышками машет,

Засыпая на плече…

Из любви или приязни,

Всех вещей взаимосвязь

Открывает без боязни

Мне природа, не таясь.

И стесняться ей не нужно -

Бездны,

равные вполне:

Вся вселенная - снаружи,

И поэзия - во мне.

 

 

 Хочется

 

А хочется спеть - не странно ли? -

Что-нибудь многоцветное,

Ни капельки не печальное,

А радостное, приветное!

Чтобы помнилось - лучшее,

Ласковое, хорошее!

Чтобы перо нескучное

Не выглядело заброшенным...

Чтобы - улыбок множество,

Рюмок хрустальной звонкости!

Что нам зимы убожество,

Погода... какие тонкости!

Света в глазах достаточно,

Барометр сердец - на ясности!

Солнце всего лишь прячется,

А прочее - это частности.

 

 

 Нарисуй!

 

Нарисуй мне небо, солнце,

Нарисуй улыбку дня!

Лужи, тёплые до донца,

Одуванчики-червонцы,

И, конечно же, меня!

 

Нарисуй собаку-дога,

И купание коня,

Чтобы масти алой много,

Чтоб - и радость, и тревога…

И, конечно же, меня!

 

Нарисуй - на остановке

У трамвая толкотня,

И Феррари на парковке,

Цвета чищеной морковки,

И, конечно же, меня!

 

Нарисуй ты смех и ветер,

В небо радугой маня!

Нарисуй мне всё на свете:

Счастье, мир на всей планете,

И, конечно же, меня!

 

Жаль, что нынче серый дождик,

Капли падают, звеня…

Но, любимый, ты - художник,

Ты погоде не заложник, -

Нарисуй же мне картину

Про тебя и про меня!

 

 

 Родина

 

По дремучим грибным борам,

По дурману глухих болот -

Бродит сердце по «северам»,

Разнотравьем и мхами - вброд.

 

По затонам - русалок плеск.

По стремнинам - форели ход.

По корьёвнику лёгкий треск -

Правит сабельки дикий кот.

 

Сонно по-небу - стругов ряд:

Облака гонит ветер-рок -

Или клочья пены с коняг,

А возничий - Илья-пророк?

 

Здесь брусника горстями - на!

Здесь морошка и шикша - вот!

И шаманским бубном - Луна,

И костром купальским - восход.

 

Голос родины слышишь? чу!

Этот голос меня зовёт!

Гостем в городе быть хочу.

А выходит - наоборот...

 

 

 Ангел судьбы

 

В одной руке держал Он меч,

Цветок - в другой.

Мне - выбирать: чем пренебречь,

Что взять с собой?

 

Цветок так хрупок! лепестки

Его дрожат...

И - продолжением руки -

Клинка булат.

 

Удобно ляжет рукоять

В мою ладонь,

Встрепещет супостатов рать:

Попробуй, тронь!

 

И путь мой будет прям и прост -

Как просечён -

От колыбели и до звёзд

Пробит мечом!

 

Но... нежный венчик - бел и мал,

Почти без сил -

Он ничего не обещал,

И не просил.

 

- Решайся: что - твоя судьба?

Герой? Пророк?

...Верней был меч! -

Рука сама

Взяла цветок...

 

 

 Два угодья

 

Два угодья в долине души моей,

И границы меж ними нет.

В половине одной - перепляс теней,

А в другой - незакатный свет.

 

Шаг упругий, отточенный остро клык,

Ярость жаркая злой волной.

Или: шелест листвы, и лесной родник,

И прощение, и покой.

 

Здесь прозрачна, открыта моя душа.

В мире светлом творить - что петь.

Чудо, мука, свершение каждый шаг:

Не обидеть бы, не задеть…

 

А во тьме - так просторно, и нет преград,

И решения так просты!

Там бесстыжая воля - за просто так!

Только очи её пусты.

 

Два зрачка - два ствола, что берут в прицел!

Я - зверь, хищник, что встал на след!

Не хочу! презираю! такой удел.

Знаю - верю - иду на свет.

 

 

 Я - русская!

 

Кичащиеся разумом народы, -

Что видят в нас лишь орды дикарей,

Ленивых, злобных, слабоумных от природы,

Не то людей, не то полузверей, -

Из вылизанных маленьких клетушек

Пытаются нас вечно поучать, -

Им очень хочется исполнить долг пастуший…

Как не понять!

 

Но… им самим не странно - неужели? -

Что столь обширна русская страна:

Над пухом ковыля, свечами пихт и елей -

Всё та же песня - русская - слышна!

Здесь прорастает нашей жизни семя

Из века в век. Мы - кровь и соль земли.

Через пространства смотрит Русь - и через время -

В глаза мои.

 

Здесь пращуры мои друг с другом бились

И брали полонянок молодых…

Металлом в тигле переплавились и слились

Их силы, их черты и гены их.

Мечтательность славян и их мятежность,

И непокорство скифское… Живёт

В нас жар и страсть степи, и северная нежность, -

Такой народ.

 

Сколотской поляницы взор раскосый

И половецкой кожи белизна,

Стекают по плечам из кельтской меди косы,

Крепка угорских бёдер крутизна…

Я - русская! И кровь моя густая

Замешана великой тьмой племён.

Земля Евразии - лесная и степная -

Мой древний дом.