Говорят, что на огонь и воду можно смотреть очень долго. Это правда, если это не пожар и не наводнение, а пламя игриво лижет отданные ему на откуп дровишки в домашнем камине или походном костре, вода же струится, плещется, низвергается или отсвечивает зеркалом в отведенных ей для этого природой водоемах. Правда, никто не говорит, очень долго – это сколько? Я, к примеру, смотрел на воду, когда куда ни глянь – вода, полных двадцать пять лет, даже надоело. Нет, меня не выбрасывало штормом на необитаемый остров, и не ссылали меня как за убийство при отягчающих обстоятельствах. Просто вода эта называется Каспийским морем, а специальность моя – морское бурение на нефть и газ. Эти обстоятельства нас и свели на долгие годы, и даже подружили, хотя коварство стихии в нашей дружбе не раз пыталось наступить на горло своей же благосклонности к моей судьбе.... 
    Море – это живой организм со своим ясным голубым оком, устремленным в солнечное небо с редкими пушистыми облачками, со своим спокойствием, иногда скрытым плотной завесой густого тумана, и тогда светло-серым в предельно ужатых границах видимости. Однако чаще оно, как и всякое живое существо, в волнении. Примерно три четверти года Каспий пребывает в подветренном состоянии, которое сведущие люди определяют как мелкая зыбь, зыбь, крупная зыбь. Разница между ними по высоте колеблется от полуметра до трех - четырех метров, а поведение моря – от легкого заигрывания со сваями эстакад и морских платформ до глубокого дыхания, высоко вздымающего на своей груди торопливые катера и монотонно раскачивающего солидные большегрузы. Цвет воды тогда быстро меняется с голубого на серо-зеленый, на гребнях волн закипают белые пенистые барашки.
    Все это – трудовые будни работящего моря. Но должны же быть у стихии и праздники, чтобы и-э-эх!... разгуляться во всю ширь... и во всю глыбь!... И бывают. Это когда ветер начинает извечный спор с волнами, то ли кто главней, то ли кто сильней... Тогда море становится холмистым, бугристым, скалистым, волны сливаются в монолитные кряжи, и их накаты безжалостно обрушиваются на любые преграды. И тут уж не поймешь – спьяну или от разбухшей гордости, но эти объединившиеся стихии воздуха и воды в свой бесовский праздник не ведают, что творят... Берегись, кто может! Мне повезло, я смог...
 
     1949 ГОД Я подал документы на нефтепромысловый факультет Азербайджанского Индустриального института…
     Таков был мой первый самостоятельный шаг к встрече с морем, и я о нем никогда не пожалел...
Через пять лет, которые помимо учебы были насыщены массой занимательных событий личного и общественного характера, я по собственному желанию оказался на бурно развивающемся морском нефтяном промысле "Нефтяные Камни", далеко в открытом море, в ста сорока километрах от Баку.
Это – несколько отслуживших затопленных кораблей, постоянно ведущаяся искусственная засыпка песком и каменными глыбами мелководья между выступающими из воды скалами, поселок на сваях с десятком сборных двухэтажных жилых и административных зданий, причалы для пассажирских и грузовых судов, клуб-кинотеатр, летняя эстрада, книжный и галантерейный магазины, буфет и столовая, и десятки километров огромным жуком расползающихся отсюда свайных эстакад. К эстакадам пристраивались площадки под буровые установки и последующее оборудование для эксплуатации групп нефтяных скважин, под нефтесборные пункты с огромными резервуарами и причалами для нефтеналивных танкеров и множество других объектов.
Как обелиск в честь первопроходцев на одной из скал возвышалась вышка скважины №1, a рядом – первый домик на сваях бурового мастера Михаила Павловича Каверочкина и его бригады. Позже здесь было возведено несколько капитальных пятиэтажных зданий – общежитий и управлений, музей трудовой славы нефтяников моря.
Песок для засыпки и камни-волноломы возили на барже с острова Жилого, расположенного в 25 километрах западнее "Нефтяных Камней". Остров действительно был жилым с тех давних времен начала века, когда был местом ссылки уголовников, но теперь здесь вместе с постоянными некриминальными жителями трудились и вахтовые нефтяники, иногда помогая своим собратьям на "Нефтяных Камнях" обходить действующий там "сухой закон".
Грунт с острова возили постоянно и много лет, но однажды высокая комиссия, проверявшая работу строительного и транспортного управлений, была чрезвычайно озадачена – по сумме нарядов на производство земляных работ получалось, что острова Жилого вот уже два года как не существует на карте Каспийского моря. Выводы делал Комитет Народного контроля...
 
     Сентябрь, 1955...
Моя первая встреча с внезапно рассвирепевшей стихией произошла  нежданно-негаданно. С тех пор минуло почти полвека, но каждая секунда этого редчайшего явления врезалась в мою память во всех подробностях, как запечатленная на фотопленке.
После нескольких рабочих ступеней, начиная с низшей, меня назначили инженером технического отдела, где я, в частности, контролировал проводку наклонных скважин. Одной из ответственных операций при этом считался первый спуск отклонителя в скважину с одновременным его ориентированием в нужном направлении. Это действо не доверялось буровой вахте, а выполнялось работниками техотдела в любое время дня и ночи.
Сентябрьский день выдался нежарким, хотя было солнечно, но утренний южный ветер в 5-6 баллов нес достаточно прохлады и свежести. Вместе с техником отдела, недавним выпускником института Али Гасановым, мы отправились на эстакаду.
Дорога на эстакаде однополосная с уширениями - разъездами для автотранспорта через каждые 100-120 метров. Право проезда за тем водителем, который первым выехал с производственной или разъездной площадки. Но нередко ситуация напоминала эпизод из детской сказочки (как на мосточке утром рано повстречались два барана) на полдороге между разъездами нос к носу стояли машины, а их водители по-кавказски энергично доказывали друг другу, кто должен сдавать машину назад, или наоборот, нарочито безразлично покуривали в кабинах, всем своим видом показывая свою правоту. Победа в таком противостоянии обычно доставалась тому, с чьей стороны подкатывал еще какой-нибудь транспорт, а лучше – с начальством...
До буровой было километров десять, доехали минут за тридцать, как раз к началу спуска бурильной колонны.
     По узким маршевым лестницам, охватывающим вышку по спирали, я поднялся на балкон верхового рабочего, расположенный на высоте 36 метров и сплошь обшитый досками по наружному периметру. Здесь "верховой" ловко защелкивал захват-элеватор подъемной системы на очередной "свече" бурильных труб, а после ее свинчивания с колонной труб в скважине, я и находящийся внизу Али специальными устройствами ориентировали ее в заданном направлении.
Нам оставалось спустить в скважину несколько труб, но когда я потянулся к очередной, чтобы пометить ее, она вместе с поддерживающей ее подъемной талевой системой вдруг стала удаляться от меня, как будто влекомая какой-то неведомой силой. В тот же момент я услышал такой свист, что не сразу сообразил, что это свист ветра. Взглянув вниз, я увидел фигурки бежавших из буровой и машущих нам рабочих. В одном месте обшивку балкона выломало, несколько досок, по счастью миновав меня, полетели вниз. "Верховой", что-то прокричав мне, уже исчез в дверном проеме на лестницу, когда я сквозь прорвавшийся на балкон ветер, глядя под ноги, стал продвигаться туда же. Ураганной силы ветер пытался вышвырнуть меня с первого же пролета лестницы, но оторвать меня от нее, в отличие от моей щегольской кепки и нахлобученной на нее защитной каски, можно было только вместе с перилами, которые я судорожно зажал подмышкой левой руки, правой ухватившись за диагональную тягу вышки. Я понял, что двигаться по крутому маршу мне не удастся и поднял глаза.
То, что представилось моему взору, показалось настолько противоестественным, что не будь мои руки заняты спасением собственной жизни, я бы обязательно протер глаза – в тридцати-сорока метрах от меня параллельно эстакаде медленно двигался вращающийся столб воды изумрудного цвета высотой где-то за тридцать метров, и диаметром метров в десять-двенадцать. Тончайшая водяная горько-соленая пыль оросила мне лицо и руки. В мыслях промелькнул образ вращающейся Бакинской Девичьей башни, одного из символов города. Вверху этого чудища в воронке воздушного потока с большой скоростью вращался с десяток каких-то белых лоскутов, похожих на тряпки или обрывки газет. Позже я понял, что это были чайки, – откуда же взяться тряпкам и газетам в открытом море...
Водяной сталагмит неторопливо проследовал своей дорогой еще метров пятьдесят, когда я почувствовал резкое ослабление ветра до прежних пяти-шести баллов, только теперь не южного, а северного направления. В море уже не было ничего необычного, лишь вдалеке виднелся катер и разведочная платформа, к которой он направлялся.
Надо же, чтобы этим двум ветрам захотелось померяться силами именно у меня на глазах – еще бы чуть-чуть, и не стало бы ни буровой, ни эстакады, да и мне бы не удалось посмотреть с такой удобной точки на уникальное явление природы.
Вместе с ослаблением ветра ослабли и мои колени, я присел на ступеньку и лишь через пару минут смог начать спускаться вниз. Зона смерча похозяйствовала и здесь – у электростанции была сорвана и унесена крыша, повалены стены, металлическая культбудка вместе с укрывшимися в ней людьми сдвинута с места и на треть нависла над морем. Повезло... Все смотрели на меня с удивлением, а Али радостно бросился ко мне:
– Ты живой? А мы думали уже..., – что они думали, я не стал уточнять...
– Долго будешь жить, товарищ инженер, – предсказал пожилой бурильщик Ахмед.
Вот и живу пока. Спасибо, Ахмед...